Вот тут по нам и ударили.
Ударили сверху, с левой кромки. От большого поста навстречу малому шёл человек — менять или нести что-то. С двухсот шагов он заметил последнюю пару, повернул назад и успел добежать.
Всё это я узнал потом.
В ту минуту по нам били с левой кромки, а мы стояли в узком месте, где нельзя разойтись.
Конь подо мной сел на задние ноги и упал сразу.
Он упал влево, и я успел выдернуть ногу, и всё равно он придавил мне вторую, и меня протащило по осыпи вниз и вбок, в промоину, которая шла от дна балки под кромку.
Промоина была глубокая, узкая и глухая — с одним входом и без выхода.
Когда я перестал катиться, надо мной осталась узкая полоса неба.
Конь лежал наверху, в двадцати шагах, поперёк дна, в самом узком месте. Колонна не могла пройти, пока его не оттащат.
Это было хуже ноги.
* * *
Первое, что я попробовал, — вылезти обратно тем же путём.
Не вышло. Осыпь, по которой меня стащило, была сухая и живая, и на третьем шаге она поехала, и я съехал на дно и остался лежать.
Второе, что я попробовал, — крикнуть.
Я успел раз, и на этом кончилось: по кромке надо мной прошли, и прошли близко, и после этого кричать было нельзя.
Лежал я недолго. Минут двадцать. Может, двадцать пять.
Двадцать минут в яме, из которой не вылезть, — это не двадцать минут.
Первые пять уходят на то, чтобы перестать пробовать вылезти. Вторые пять — на то, чтобы понять: тебя не ищут и искать не станут, потому что у людей наверху сейчас дела поважнее. Третьи пять — на то, чтобы это принять.
А в четвёртые ты начинаешь слушать, и вот они самые длинные.
За первые двадцать минут особый разъезд сменил сторону атаки без меня. До промоины доходил только звук.
С левой кромки ударили ещё раз, гуще прежнего: там было не двое и не трое, а человек восемь.
Наши перестали отвечать снизу.
Совсем.
Секунд сорок в балке никто не стрелял, и это было хуже всего: сорок секунд тишины на дне узкой балки означают либо что все легли, либо что кто-то принял решение.
Сверху и справа застучало.
Справа — это была правая кромка, куда никто из нас по плану не шёл.
Я лежал на дне промоины. По шагам над собой выходило: кто-то уводил людей на правую кромку, которой в плане не было и откуда левая простреливалась насквозь.
Он вёл их долго, минут семь, и вёл он их молча.
По одним звукам приходилось собирать то, что наверху заняло бы один взгляд.
Ошибся я дважды. Один раз решил, что они пошли не туда, и мысленно уже кричал им в спину. Второй раз решил, что их отбили, и полминуты лежал с этим.
Оба раза я ошибся, и оба раза потому, что достраивал по звуку картинку, которой не видел.