— Отчего не стрелял?
— Ленты, — сказал мастеровой.
Ленты с марта лежали в углу сырой кучей. Одну вытянули и посмотрели на свет: гнёзда разошлись, наконечники местами были оторваны, кусок одной ленты кто-то пустил на ремень.
— И что с ними?
— Сушить, — сказал мастеровой. — Медленно и не у огня. У огня она покоробится, и тогда всё.
Ленты четыре дня сушили вдали от печи, потом чинили суровой ниткой и заплатами. Гаврила на третьем часу сказал, что лучше бы ещё раз сходил к броду.
— Из шести лент вышло четыре, — сказал мастеровой в конце. — Пятая пойдёт на заплаты. Шестую я тебе не отдам ни за что: она разойдётся на второй сотне и станет поперёк.
— А четыре?
— Четыре — это тысяча выстрелов, ежели набивать полными.
— А набивать чем?
Мастеровой посмотрел на левую стену, где стояли шесть ящиков.
— Вот тем и набивать, — сказал он. — Только тогда у тебя от тысячи девятисот останется девятьсот сорок.
Я сидел и смотрел на эту цифру.
Тысяча патронов в четырёх лентах — это, если по уму и короткими, шесть или семь настоящих минут. И девятьсот сорок на весь остальной сектор.
— Все не набивай, — сказал я. — Набьём две ленты. Двум быть готовыми, две держать сухими.
— А кто набивать станет?
— Тот же, кто и стрелять. Пусть привыкает, что лента у него не сама заводится.
— Он не станет.
— Станет, — сказал я. — Первую набьёте при нём, вторую он набьёт сам.
— А ежели полезут?
— Ежели полезут, две ленты у тебя уже в коробах. Третью набивайте, только если тревогу дадут заранее. Четвёртую держи сухой и целой.
Мастеровой подумал.
— Это верно, — сказал он и добавил, помолчав: — Только ты тому, кто у Максима сидит, сам скажи. Я ему скажу — он меня пошлёт.
К вечеру пятого расчёт набил две ленты по двести пятьдесят и уложил их в короба. Третья и четвёртая остались сухими и пустыми. Из тысячи девятисот сорока русских после этого оставалось тысяча четыреста сорок.
* * *
Ведомость я достал шестого, перед рассветом, и разложил на столе.
Ту самую, скучную, которую штаб вернул мне двадцать шестого. Пуды, вёдра, овёс, соль — и посреди этого, на третьем листе, две строки: что и когда возят на промежуточный склад у Кривой балки и какого числа принимают.
— Шестого примут, — сказал Тимофей, водя пальцем. — Значит, седьмого-восьмого повезут дальше.
— Значит, седьмого оно там лежит.
— Лежит.
Мы посмотрели друг на друга.
— Пойдёшь ты, — сказал я.
Тимофей не сразу понял.
— А ты?
— А я на коридоре. У меня завтра идут подводы с ранеными, и я их не брошу.
— Пошли кого другого на подводы.
— Некого. — Я подвинул к нему ведомость. — И дело не в этом. Дело в том, что я хочу знать, работает ли оно без меня. Тридцать первого работало, но тридцать первого ты отбивался. А тут надо не отбиваться, а сделать.