Затем медленно моргнул и воскликнул:
— Удивительно похо-о-ожа! Просто невероятно! Нонна Евграфовна, конечно, красивее и ярче с рыжим цветом волос, но эта девушка… Бог мой…
Нонна перестала тереть камин и подняла голову, посмотрев Элу прямо в глаза.
— Что угодно, господин? Если я мешаю, то могу уйти.
Она собралась выйти из зала, но Лавров преградил ей путь и не дал сбежать.
— Как тебя зовут? — спросил он, с жадностью разглядывая её лицо.
— Рам… Рас… Рагнеда, — выдавила Нонна. — Меня зовут Рагнеда, господин.
Она изобразила скромность и опустила глаза.
— Рагнеда значит «радость», — сумничал Лавров. — А ты не улыбаешься.
Для Нонны это было испытание.
Не поднимая глаз, она растянула губы в улыбке — такой жуткой, что мне стало не по себе. Улыбка Нонны Ломоносовой не обещала ничего хорошего ни мне, ни Элу.
— Ты в пыли испачкалась, Рагнеда. — Эл подошёл к ней ближе и поднял руку, чтобы стереть пыль с её щеки.
Нонна тут же перестала улыбаться, стиснув полотенце в руках. Такого обращения она бы ни за что не стала терпеть даже в образе горничной, поэтому влепила бы Лаврову пощёчину, это точно.
Пришлось вмешаться.
Я подошёл к нему и, крепко приобняв за плечи, отвёл его в сторону. Причём, сделал это довольно грубо и болезненно для его узких костлявых плеч.
— Эл, оставь горничную в покое. У неё много работы. А ты, похоже, забыл, что я тебе сказал пару минут назад.
— Не забыл, Илья, — пробормотал Эл, морщась от боли и еле оторвав взгляд от Нонны. — Конечно, не забыл!
— Отлично. — Я чуть ослабил хватку, но отвёл его ещё подальше от кузины. — Так что ты там говорил насчёт возвращения в Петербург?
— Какого возвращения? — нахмурился Эл. — А-а… ты про это. А ты знаешь, мне тут подумалось… э-э… могу ли я помочь тебе с усадьбой? Я в конце концов не самый плохой артефактор и могу быть полезным. Если ты, конечно, разрешишь остаться. Клянусь соблюдать все установленные тобой правила. Даю слово Дома Лавровых.
Он обернулся и опять посмотрел на Нонну.
— А как же слишком свежий воздух? — уточнил я, стараясь не сильно над ним издеваться.
— Мне как раз не хватало свежести, очень не хватало. В Петербурге такой спёртый воздух, потому что…
Фразу Эл не закончил. Он бросил ещё один взгляд на «Рагнеду» и, когда я наконец вывел его в коридор, прошептал:
— Как же она хороша, Илья. Это не клубника и не крыжовник. Это… не знаю… дикая горькая рябина. Аж скулы сводит, как она прекрасна!
— На расстоянии, Эл, — предупредил я, опять давя его взглядом. — Рябина прекрасна на расстоянии, понял? Никакого дара Сердцееда я в этой усадьбе не потерплю. Ты меня хорошо понял?