Если им суждено устоять.
Она оглядела тех, кто собрался в ее гостиной.
Знакомые лица как будто принадлежали совсем другим людям. Сбитым с толку, растерянным, беспомощным. Точно младенцы, которых прошлая жизнь исторгла из теплого уюта своего чрева на беспощадный свет абсолютно чуждого враждебного мира. И вот теперь они моргали, силясь крикнуть и задышать.
Совершенно другие люди. Буквально.
Недавние уважаемые граждане Германской республики. Родители, труженики, налогоплательщики, военные ветераны. Люди.
А теперь – Untermensch . Нелюди. Презренные изгои. Официально презренные. Изгои по закону . Отлученные от дела. Выброшенные с работы. Избитые и растерянные, они пришли к Фриде Штенгель. К доброму доктору.
Страх заставлял трепетать их ноздри. Подкачивал слезы в покрасневшие глаза.
Из последних сил сдерживаясь, они заламывали руки.
Аптекарь Кац с женой и взрослой дочерью. Супруги Леб, державшие табачный и газетный ларек у входа в метро. Книготорговец Моргенштерн. Страховщик Шмулевиц. Чета Лейбовиц, хозяева ресторанчика на Грюнбергерштрассе. Мусорщик. Фабричный. Подручный пивовара. Двое безработных. Домохозяйки. Пара детишек, которым страшно идти в школу.
Евреи Фридрихсхайна.
Вчерашние граждане. Ныне просто жиды.
В надежде на утешение и смысл они потянулись к Штенгелям. Фрида была местным магнитом. Ее любили за доброту, уважали за ум и неиссякаемую энергию. Может, она знает ответ? Может, в ее доме найдется кроха утешения и хоть какое-то объяснение? Ведь раньше добрая фрау доктор на все имела ответ.
Однако нынче ответа не было.
Его просто не существовало.
Фриде оставалось лишь улыбаться и искать утешение в притчах, которым не особо верила. Однако сейчас они были как нельзя кстати.
– Сдается, наше несчастное племя опять в пути, – сказала Фрида, стараясь, чтоб вышло бодро. – Вновь изгнанные из Египта, мы стоим на берегах Красного моря. Гитлер – тот же фараон, правда? Вопрос в том, как теперь спастись. Все ждут Моисея .
Но пока Моисея никто не видел, на улицы, оккупированные коричневой армией, не выйти, и потому все просто сидели. Оглушенные, натянутые как струна. Отсчитывали секунды, уводившие в ничто.
Выпили кофе, закусили кексами и прочей снедью, которую кое-кто принес с собой: сладкие брецели, штоллены, коржики с корицей. Опять выпили кофе.
Вольфганг тихонько наигрывал на пианино. Выбирал что-нибудь не слишком скорбное, в основном мелодии из мюзиклов.
– Наверное, вот так же было на «Титанике» в его последний час, – сказал он. – Всегда восхищался ребятами из тамошнего оркестра. Вот уж не думал, что войду в его состав.