– Как с отцом Дагмар. На вокзале, – наконец проговорил Отто. – Вот он стоит, а через секунду его уже нет.
– С нашим будет иначе, – нахмурился Пауль. И повторил себе под нос: – Иначе.
Фрида положила трубку:
– Минут через пятнадцать еще попробую. При вас отец когда-нибудь поминал какого-то Гельмута?
Нет, ответили мальчики, не слыхали.
Чтобы отвлечься, Фрида сделала чай себе и горячий шоколад сыновьям.
На площадке застонал подъехавший лифт, и на секунду в них проснулась надежда.
Но вошла Зильке.
Она хотела поделиться собственным горем. Ее отношения с мамашиным дружком-нацистом испортились окончательно. С самого начала Зильке не признавала его главенство, из-за чего регулярно получала шлепки и затрещины. Сейчас, в четырнадцать лет, это ее страшно бесило и разжигало ее непокорство, которое, в свою очередь, бесило штурмовика. И шибко удивляло. Он явно полагал, будто сожительство с ее матерью означает покупку двух служанок по цене одной. То бишь одежда его должна быть выстирана, еда сготовлена, пиво и сигареты поданы, а ему остается лишь хрюкать подле газового обогревателя. Напрочь забитая Эдельтрауд жутко боялась его потерять. Как невеста штурмовика она собой что-то представляла, впервые в жизни с ней считались. Штурмовики имели власть и творили что хотели, а если кто возражал, за углом ждали еще три миллиона таких же, готовых к неравной драке. Эдельтрауд буквально млела от сознания, что всякая старая стерва, прежде глумливо обзывавшая ее шлюхой, теперь должна перед ней лебезить, и потому в стычках дочери с Юргеном всегда принимала его сторону. Зильке старалась как можно меньше попадаться им на глаза и часто находила убежище у Штенгелей, где ей всегда были рады.
Нынче от галантности пробудившегося германца у Зильке распухло ухо и пекло задницу, но она вмиг поняла, что ее несчастья – ничто по сравнению с бедой, обрушившейся на старых друзей. И на нее тоже, ибо Вольфганг и Фрида давно стали ей родными.
– Как думаешь, твой коричневый отчим не поможет? – без всякой надежды спросил Отто.
– Смеешься? Он даже не подозревает, что я к вам хожу, – ответила Зильке. – Знал бы, он бы, наверное, меня вообще убил. И потом, эсэсовцы – совсем другая статья. Юрген – тупой капралишка. Он из себя строит начальника в нашем квартале да еще передо мной, а перед теми, кто выше, он трусливый крысеныш. К нему прислушиваются такие же мартышки с нашей улицы, больше никто.
Фрида угостила ее горячим шоколадом. Вчетвером они старались что-нибудь придумать. Фрида вымела осколки стекла от гравюры Жоржа Гросса. Пауль клейкой лентой скрепил рисунок, прорванный кулаком эсэсовца. К счастью, ни один кусочек не потерялся, реставрация была почти незаметной. По крайней мере, анфас.