Мура молчала, отвернувшись. Подставила — и в кусты.
— Я ничего не отбирала, — четко произнесла я. — Если не верите, поищите на тарелке отпечатки моих пальцев. Их там нет!
Последнее, пожалуй, лишнее. Что, если в этом мире ничего не знают о дактилоскопии? К тому же, оболганный ребенок семи лет навряд ли будет так оправдываться. А, ладно! Если что, скажу, что люблю детективы. Имею право.
— Она не брала, — вдруг сказал кто-то за моей спиной. — Мурка опять есть не хочет. Я все видел и слышал.
Обернувшись, я увидела мальчишку, такого же пациента, как и остальные дети. Старше меня года на два или три, во всяком случае, внешне. Темноволосого и… симпатичного.
— Да? — Медсестра растерялась, но на своей правоте не настаивала. — Хорошо, Матвей. Я тебе верю. Спасибо. — И опять обратилась ко мне: — Яромила, прости, пожалуйста. Доедай и возвращайся в палату. А ты… — Теперь она повернулась к Муре: — Или съешь все сама, или придется кормить тебя через трубку.
Губы Муры задрожали, по щекам покатились слезы. Я поспешила запихнуть в рот бутерброд, чтобы избежать душераздирающей сцены. Терпеть не могу больницы! И больных детей! И…
— У нее анорексия. Знаешь, что это такое?
Я обнаружила, что стою в коридоре, у окна, обеими руками вцепившись в подоконник. Да так крепко, что костяшки пальцев побелели. А рядом — тот самый мальчишка, что спас меня от несправедливого обвинения.
— Знаю, — выдохнула я.
— Она уже идет на поправку. И она не злая. Ее прокляли.
— Мне это зачем?
Не хотелось быть грубой, но и вести беседу о чужой болезни, когда в своих проблемах не разобралась, выше моих сил.
— Не знаю, — ответил Матвей. Кажется, так его звали. — Может, так будет легче ее простить?
— Я не злюсь.
— Заметно, — усмехнулся он, кивнув на мои руки. — Или тебя тоже прокляли?
— Меня сожгли, — вырвалось у меня против воли.
Матвей побелел и отпрянул.
— Ты… та самая…
Веселая же меня ждет жизнь, если тут даже дети знают, кто я такая! Знают… и ненавидят. Впрочем, продолжить Матвей не успел.
— Мила, вот ты где! — К нам подошел Николай Петрович. — Пришел следователь, он хочет с тобой поговорить. Пойдем.
— Но я ничего не помню, — запротестовала я.
Только следователя и не хватает! Я еще ни в чем не разобралась!
— Пойдем, — мягко произнес Николай Петрович, беря меня за руку. — Ничего не бойся.
Следователя, лысого дядьку с пивным пузиком, определенно не интересовали подробности произошедшего. Он спросил, как меня зовут, и я ограничилась именем, памятуя о словах Мары, что я уже не Морозова. Его это вполне устроило.
— Расскажи, что случилось, — попросил он.