Он говорил как хозяин. Он вёл себя как хозяин.
А я... точно сошла с ума!
Потому что где-то внутри, под слоями правильного воспитания и моей католической морали, всё мое существо отзывалось на это бесправие тёмным, пьянящим восторгом.
В этой унизительной позиции, я вдруг осознала, что дрожу не от возмущения и страха, а от дикого порочного возбуждения.
— Ты понимаешь, за что я тебя наказываю, Катарина? — низкий голос Ренцо прозвучал обманчиво спокойно.
— Потому что... я была дерзкой? — едва слышно выдавила я в холодную поверхность камня.
Шуршание ткани.
Широкие ладони Ренцо задрали подол моего сарафана выше, до самой талии. Прохладный воздух овеял обнаженные бедра, заставив кожу покрыться мурашками. Тяжелая, горячая ладонь легла на мою ягодицу, медленно, с нажимом разминая податливую плоть, подготавливая её к удару.
— Именно, — подтвердил он. — Чем тебя проучить, Кэт? Ремнем или рукой?
Я зажмурилась, чувствуя, как пересыхает во рту. Пальцы до боли вцепились в край столешницы.
— Пожалуй, начнём с руки. Но если, ты снова будешь плохой девочкой, то в следующий раз будет ремень. — решил он, не дождавшись ответа.
Его вторая рука тяжело припечатала мою поясницу, вдавливая меня в столешницу и лишая малейшего шанса на движение. Пальцы Ренцо ласково, почти нежно погладили разгоряченную кожу, усыпляя бдительность, а в следующую секунду...
Шлеп!
Хлёсткий, звонкий удар обжег ягодицу ослепляющей вспышкой.
Из моего горла вырвался сдавленный вскрик. Я дернулась, но его рука держала меня жёстко. Кожу обожгло острой, саднящей болью. Прежде чем я успела до конца осознать ее, Ренцо снова накрыл пострадавшее место ладонью, мягко разминая пылающую плоть, сбивая нарастающую панику.
— Я всегда забочусь о том, что принадлежит мне, Кэт, — прошептал он.
И следом обрушил второй удар. И ещё... Удары сыпались один за другим с небольшими перерывами на поглаживания. Я вскрикивала, извивалась в его мёртвой хватке, но шансов облегчить свои страдания у меня не было.
Моя грудь в тонкой ткани вжалась в ледяной камень столешницы, соски мгновенно отвердели до ноющей боли от этого дикого контраста. Холодный гранит под ребрами и полыхающий, пульсирующий огонь на бедрах. Дыхание окончательно сбилось. Слёзы боли и унижения текли по моим щекам.
— Девять... Десять.
Наконец, Ренцо остановился. Он убрал руку с моих ягодиц. Я услышала тихий шорох, и почувствовала, как он зацепил тонкую кружевную полоску белья, безжалостно сдвигая ее в сторону.
И судорожно втянула воздух сквозь зубы, когда его горячие, шершавые пальцы мазнули по набухшим лепесткам, скользнули к пульсирующему входу и легко, без малейшего сопротивления погрузились внутрь моего истекающего соками лона.