Я сжала кулаки, чувствуя, как немеют пальцы.
Выбитый зуб. Разорванная губа.
Я помнила, как капли крови падали с костяшек Ренцо на асфальт у клуба. Он изуродовал Вэла за считаные секунды, хладнокровно и безжалостно.
Я повернулась к Данте.
— Спасибо, что помог, Данте. Правда. Но ты можешь ехать. Я побуду здесь, пока он окончательно не протрезвеет, а потом отправлю его на такси.
Данте оторвался от экрана телефона и выразительно изогнул бровь.
— Ренцо уложит меня рядом с ним, если я брошу тебя здесь посреди ночи.
— Ренцо мне не отец! — огрызнулась я, скрестив руки на груди.
— Упаси бог, — рассмеялся он.
— И тебе он тоже не отец. Ты взрослый парень, Данте. Зачем ты перед ним отчитываешься?
Улыбка сошла с его лица, сменившись жесткой, почти звериной ухмылкой.
— Ты плохо знаешь моего кузена, куколка. Так что сиди смирно. Я никуда не уйду.
Медсестра разрешила нам пройти в палату. Данте остался в коридоре, привалившись к посту дежурных и немедленно принявшись очаровывать весь женский персонал смены, а я толкнула белую дверь.
Вэл лежал на узкой больничной койке.
Ренцо.
— Ты хоть перевяжи это дерьмо, Ренцо. Весь стол кровью залил.
Голос Рокко сочился тем раздражающим, снисходительным спокойствием, от которого у меня сжимались кулаки.
Я сидел в глубоком кожаном кресле за своим массивным дубовым столом на втором ярусе клуба и мрачно смотрел на правую руку. Кровь толчками сочилась из глубокого рваного рассечения на костяшке среднего пальца, стекала по тыльной стороне ладони и густыми, тяжелыми каплями падала на полированное дерево, пачкая разложенные бумаги.
Я распорол кожу об острый обломок переднего зуба того сопливого придурка.
При воспоминании о том, как этот пьяный кусок дерьма стоял на тротуаре перед моим заведением и орал на Кэт, называя ее шлюхой, в висках снова застучали тяжелые молоты.
Я спустился на улицу, чтобы сломать ему пару ребер и втоптать в асфальт за шум перед входом. Мои клиенты платили тысячи долларов за элитный сервис не для того, чтобы спотыкаться о пьяных студентов. Но в ту секунду, когда из его грязного рта вылетело оскорбление в ее адрес, у меня сорвало предохранители.
Я не просто проучил его. Я вбивал его череп в бетон с одной-единственной целью — уничтожить. Стереть в порошок.
А эта дура бросилась к нему. Рыдала, зажимала его разорванную пасть своим свитером и умоляла вызвать скорую.
Святая Катарина.
Чертова невинная овечка, которая готова перевязать раны даже шакалу, который только что плюнул ей в лицо.
И эта ее сострадательность бесила меня сильнее, чем выходка ее сопляка.