Фантом завопил.
Застыв посреди дороги, он метался и выл так, что у меня закладывало уши, рвался вперед, но не мог пройти.
Отпущенное Удо на свободу пламя крепко держало его снизу, поднимаясь вверх к голове и плечам.
Сидя на траве, я завороженно наблюдала за тем, как вспыхнул его контур.
Ветер оставался таким же сильным, но как будто стал мягче, перестал немилосердно бить по мне.
Ели качались. Они не скрипели, не гнулись, но словно предупреждали, и среди густых огромных веток мне померещилось все то же бело-голубое пламя.
Удо был страшен. В нем больше не было ни сомнений, ни нормальной человеческой слабости. Он сам превратился в часть той огромной силы, что проходила через его тело волнами, становясь мощнее и смертоноснее с каждым разом.
Вой перешел в визг, а потом ничего не стало.
То, что совсем недавно было частью Итана, разбилось о землю, смешиваясь с пылью, и ветер улегся.
Остались только ночь, лес и дождь.
Ловя холодные крупные капли губами, я перевела взгляд на Удо.
Он медленно опустил руки, как будто они плохо его слушались или он вовсе их не чувствовал, и повернулся ко мне.
— Ты в порядке?
Он стал другим.
В этой непроглядной темноте под дождем я вдруг увидела его лицо так четко, как ни разу прежде — красиво очерченные скулы, высокий лоб, ясные голубые глаза.
Теперь он был в полной мере герцогом Керном, и я почувствовала, как ладони начинает саднить.
— Ханна? — опустившись на землю рядом, он взял мое лицо в ладони, как прошлым вечером трактире, заставил посмотреть прямо. — Ну же, малышка. Все хорошо. Ты все сделала. Все уже в порядке.
Он нес еще какую-то чушь, а я глупо держалась за его рукав, пытаясь отдышаться и одновременно уложить в своей голове перемены, произошедшие с ним, стоило нам только оказаться в его землях.
Дождь и ветер стихли, стоило нам выйти на ближайшую поляну, и неожиданно выяснилось, что ночь еще даже не началась. Стоял глухой, но еще не поздний вечер, просто время в присутствии Итана шло иначе, а тьма казалась гуще и безысходнее.
Несколько раз я порывалась сесть на траву и немного отдохнуть, потому что тело болело нещадно, а руки продолжали постыдно трястись, но Удо отказывался давать мне эту передышку.
Он тянул меня вперед так упрямо, словно наказывал за что-то, а мне не хватало дыхания и воли, чтобы остановиться, задать хотя бы один вопрос.
Оставалось только неимоверным усилием воли двигаться вперед, благо, тропа под ногами как будто стелилась сама.
Глядя вперед, я готова была поклясться, что на самом деле ее не было, но этот новый лес, приветливый и ласковый, указывал дорогу сам.