Воздух над ухом зарябил, и я схватилась за горло, когда на него легла такая же невидимая, как сотканные мной кандалы, но безжалостно тяжелая рука.
Кто-то совсем рядом взвел курок.
— Сними оковы, дура!
То ли в голове шумело так сильно, то ли мне было так страшно умирать, но крик Тобиаса, его голос прозвучал совсем незнакомо — низко, страшно, как будто это и вовсе был не он.
Я не могла. Полулежа на земле и задыхаясь, я еще понимала, на что он окажется обречен, если меня не будет, а оковы на нем останутся, но не могла… Я просто не могла…
Собравшись с силами, я все же сумела поднять голову, чтобы если не сказать, то хотя бы дать ему понять, и именно в этот момент он разомкнул руки.
Время замедлило бег, и я ничего не чувствовала, наблюдая за тем, как он сжимает пальцы в кулак, а наставившие оружие на него и на меня бандиты падают, бьются в коротких конвульсиях.
Даже грязная ругань Адель доносилась ничего не значащим фоном — Тобиас развернулся в ее сторону все с таким же спокойным лицом, и послышался звук тяжелых падающих тел.
Воздух снова пошел мощным и сладким потоком, когда давление на мою шею прекратилось, и, отчаянно хватая его губами, я могла только смотреть на его спокойное лицо. Убив с десяток человек двумя движениями руки, он даже не запыхался. Даже злости не было, только холодное и страшное удовлетворение, затопившее поляну. Ни сомнений, ни сожалений, ни поиска других вариантов…
Убедившись, что с нападавшими покончено, он отряхнул руки, как будто они были испачканы в грязи, и посмотрел на меня.
Никаких оков на нем и в помине не было.
Адель и Карла молчали. Все еще в угаре боя, они, тем не менее, не хуже меня начинали понимать, с какого порядка силой мы, оказывается, все это время имели дело. Ему были нипочем ни многочисленные трупы, ни мои простенькие заклятья. Все эти дни…
Я вскрикнула, когда невидимую удавку накинули на шею снова.
Бессмысленно хватаясь пальцами за горло, я могла только наблюдать, как картинка перед глазами смазывается. Даже заорать от боли, ударившись спиной о мокрый шершавый ствол дерева, не получилось. Упругие ветки больно хлестали по лицу, и меня стремительно и безжалостно тащило назад.
Я успела увидеть, как Тобиас сорвался с места, но безнадежно отстал, а потом наступили темнота и тишина.
Приходить в себя оказалось больно.
Голова раскалывалась и кружилась, немыслимо хотелось пить, а вывернутые и скованные руки болели.
Первым, что я почувствовала, частично вернувшись к реальности, оказался холодный и влажный камень. После — тяжелая цепь.
Открывать глаза отчаянно не хотелось, но все-таки пришлось — я обнаружила, что полулежу, привалившись к стене, в которую и была впаяна та самая цепь, обвившая мои запястья. Тяжёлая, железная, настоящая.