– Так, успокойся, – ровно сказала я. – Остальное расскажешь по дороге. Жозефина останется в магазине. Нарсисс вызовет врача из цветочной лавки.

– Я туда не вернусь, – уперся Ру. – Я уже сделал, что мог. Не хочу…

Я схватила его за локоть и потащила за собой.

– У нас нет времени. Мне нужна твоя помощь.

– Они скажут, это я виноват. Полиция…

– Ты нужен Арманде. Пойдем, быстро!

По дороге в Марод Ру сбивчиво поведал о том, что произошло. Он, устыдившись своей вспышки в «Миндале» накануне и видя, что дверь дома Арманды открыта, решил зайти и увидел, что старушка сидит в кресле-качалке в полуобморочном состоянии. Ему удалось привести ее в чувство настолько, что она сумела произнести несколько слов. «Лекарство… холодильник…» На холодильнике стояла бутылка бренди. Ру наполнил стакан и влил ей в рот несколько глотков.

– А она взяла и… обмякла. И я не смог привести ее в чувство. – Его душило отчаяние. – Потом я вспомнил, что у нее диабет. Я хотел помочь, а сам, наверное, ее убил.

– Ты ее не убил. – Я запыхалась от бега, в левом боку нещадно кололо. – Она очнется. Ты вовремя позвал на помощь.

– А если она умрет? Думаешь, мне поверят? – сердито вопрошал он.

– Не ной. Врача уже вызвали.

Дверь дома Арманды по-прежнему распахнута настежь, в проеме маячит кошка. В остальном дом замер. Из болтающейся водосточной трубы с крыши стекала дождевая вода. Ру скользнул по ней оценивающим взглядом профессионала: «Нужно поправить». У входа он помедлил, словно ожидая приглашения.

Арманда лежала на коврике перед камином, лицо – как бледный гриб, губы синие. Слава богу, Ру уложил ее в правильную позу: одна рука под головой вместо подушки, шея повернута, чтобы не затруднялось дыхание. Арманда была неподвижна, но возле губ дрожит спертый воздух – значит, дышит. Рядом сброшенная с колен неоконченная вышивка и опрокинутая чашка: кофе выплеснулся на ковер пятном в форме запятой. Ни дать ни взять сцена из немого фильма. Ее кожа под моими пальцами холодна, как рыбья чешуя; в прорезях век, тонких, как мокрая гофрированная бумага, виднеется темная радужка. Черная юбка задралась чуть выше колен, открывая постороннему взору алую оборку. При виде старых больных коленок в черных чулках и яркой шелковой нижней юбки под невзрачным домашним платьем меня вдруг пронзила острая жалость к старушке.

– Ну? – в волнении рявкнул Ру.

– Думаю, выживет.

В его глазах – недоверие и подозрительность.

– В холодильнике должен быть инсулин, – сказала я. – Наверное, это лекарство она и просила. Быстро давай его сюда.

Арманда хранит его вместе с яйцами. Пластмассовая коробочка с шестью ампулами инсулина и одноразовыми шприцами. На другой полке – коробка трюфелей с надписью «Небесный миндаль». Кроме конфет, продуктов в доме почти нет. Открытая банка сардин, клякса свиного фарша в жирной бумаге, несколько помидоров. Я ввела ей препарат в вену на сгибе локтя. Это я умею. К финалу болезни, которую мама пыталась излечить множеством нетрадиционных методов – акупунктурой, гомеопатией, ясновидением, – мы все чаще стали прибегать к старому испытанному способу – морфию. Покупали его на черном рынке, если не могли достать рецепт. И хотя мать не жаловала наркотики, она была счастлива, когда боль утихала, и, обливаясь потом, жадно смотрела на башни Нью-Йорка, что миражами плыли пред ее взором. Я приподняла Арманду. Легкая как перышко, голова безвольно болтается. Пятно румян на щеке – с ним она похожа на клоуна в отчаянии. Я стискиваю ее застывшие негнущиеся ладони, растираю суставы, грею пальцы.