С латышскими стрелками, забаррикадировавшихся в казармах покончили в первый же день. Притом не просто жёстко, но жестоко. После увиденного щадить генерал никого не собирался. К тому же его настрой совпадал с последними рекомендациями Голицына, полученными ещё перед вступлением в город.

— Порой нужна запредельная жестокость, — открытым текстом сказал Виталий. — Для наглядности.

— Полагаете, иначе нельзя?

— Можно, но нецелесообразно. Будущие потенциальные революционеры должны воочию увидеть, что с ними учинят после новой попытки поднять мятеж. А эта чухонь — самый подходящий материал для показательной расправы.

— Помнится, Серафим Саровский, столь высоко ценимый покойным императором, говорил, что любовь выше закона, милость выше права, а прощение выше справедливости, — осторожно заметил случайно заглянувший в это время к ним Шавельский и вопросительно посмотрел на Голицына.

— По счастью, император Алексей — не Серафим Саровский, и для него жизнь одного своего солдата стоит больше, чем десятка тысяч латышей, — возразил Виталий и, повернувшись к Дроздовскому, невозмутимо подытожил: — Посему, Михаил Гордеевич, казармы — в плотное кольцо, через каждую сажень по пулемёту — на случай попыток прорваться, пушки на прямую наводку, и… Словом, не мне вас учить.

— Однако мы, хотя бы ради приличия, должны поначалу предложить им сдаться, — покосившись на местоблюстителя патриаршего престола, смущенно напомнил тот.

— Само собой, — невозмутимо согласился Голицын.

— Но безо всяких условий, чтоб руки у судей оставались развязанными. Только безоговорочная капитуляция. И времени на обдумывание дать пять минут, не больше. Далее…

— А если они всё-таки успеют сдаться? — вновь встрял Шавельский.

— Это вряд ли, — хмыкнул Виталий, хорошо зная подлинную причину их небывалой стойкости. — Но если вдруг, тогда, как водится, решать военно-полевому суду. «Особо отличившимся» — верёвку на шею. Остальным — каторжные работы лет на десять. Будут хорошо трудиться — государь амнистирует раньше.

— Вообще-то их распропагандировали в своё время большевики, посему вина на них лишь косвенная, — предпринял последнюю попытку местоблюститель.

— Не спорю. Но как вы считаете, игроку на ипподроме, поставившему не на ту лошадку, деньги вернут?

— То деньги, — вздохнул Шавельский.

— Принципиальной разницы не вижу, — отрезал Виталий. — Не следовало ставить на жокея в красном, — он смягчил тон и, повернувшись к генералу, добавил:

— Если претит душе — я понимаю, вы же не палач, — назначьте пулемётчиками и в артбатареи добровольцев. Думаю, таковых найдётся предостаточно.