…Через пять дней два плохо выбритых странника в немецких солдатских шинелях оказались в расположении главной ставки германской армии.
Рассказывать о всех ухищрениях Вандама, пока он добивался встречи с главнокомандующим, слишком длинно. Получился бы отдельный роман с авантюрными приключениями. Главное — спустя всего сутки она состоялась.
Окинув визитёров внимательным взглядом, Виттельсбах недоуменно нахмурился. Будучи неплохим физиономистом, он сразу понял, что перед ним ряженые. Причём оба. Но угрозой от них не веяло — на революционеров-террористов они не походили. Скорее, судя по выправке, на офицеров. Опять же, обещанные сведения чрезвычайной важности. Весьма любопытно. Что ж, послушаем.
Разумеется, их предварительно и весьма тщательно обыскали, проверив и содержимое вещевых мешков. Однако ничего подозрительного не обнаружили. В каждом сиротливо лежал надкусанный с краю чёрствый каравай ржаного хлеба грубой выпечки пополам с отрубями, вдобавок изрядно заплесневелый, завернутые в старую газету пара запасных портянок и всё в том же духе.
Начало беседы Виттельсбаха весьма удивило. И не потому, что якобы немой заговорил, притом на чистейшем русском языке. Но он отрекомендовался личным представителем императора Алексея II светлейшим князем Голицыным-Тобольским. Да и второй оказался весьма высокого ранга. А кроме того…
— Мне довелось читать ваш труд «Величайшее из искусств», — заметил он Вандаму. — Умная книга. И весьма правильно оценивающая общеполитическую ситуацию в предвоенном мире. Притом не просто грамотно комментирующая её, но и прогнозирующая ближайшее будущее, которое сбылось в точности согласно ваших предсказаний. Жаль, что её не оценил ваш покойный император, действуя вопреки сказанному в ней.
Вандам поначалу не стал озвучивать перевод, заявив, что это всего-навсего отзыв о его работе. Лишь по настоянию Голицына он процитировал на русском хвалебный отзыв генерал-фельдмаршала, присовокупив к нему свой комментарий:
— Как видите, это вовсе не имеет никакого отношения к нашему делу.
«Не имеет, — мысленно согласился Виталий. — Но теперь твои труды, коль им уже второй по счёту человек столь лестную характеристику дал, я прочту обязательно».
Свою личность Голицын подтвердил весьма оригинальным способом. На страницах стареньких помятых русских газет, извлечённых из вещмешков, имелась пара групповых снимков, а ниже расписывалось, кто на них изображён. Качество не ахти, но Виттельсбаху хватило.
Обладая выдержкой немецкого офицера, он не подал виду, насколько удивлён, и холодно произнёс: