Рука потянулась к застёжкам костюма. Надо выброситься в космос…
Истребитель ухнул в открывшуюся шахту — и над ним с грохотом сошлась диафрагма люка. Значит, когда я открыл фонарь, моё движение ускорили?
Уши болели, глаза болели. Но я видел и слышал. С высокого потолка надо мной светили тёплые жёлтые лампы, гудели, затихая, двигатели «пчелы».
Значит, роговица не промерзла, и барабанные перепонки целы.
Я даже нюхать мог!
Сквозь железистый запах крови, сочащейся из носа, пробивалась тяжёлая, животная вонь. Не то, чтобы сильная или омерзительная (морпехи в тренажёрном зале или щены, как набегаются, и покрепче пахнут).
Но этот запах был чужой, и всё внутри меня кричало об этом.
Случилось то, чего просто не могло и не должно было случиться.
Меня взяли в плен вонючки!
«Слава, ты можешь вены перегрызть?» — спросил Боря.
Я даже не стал спрашивать, шутит он так или всерьёз. В любом случае, если уж меня так стремительно приняли, — то и перегрызенные вены заштопают. Мы, люди, довольно прочные.
21
Мы никогда не видели вонючек живьём.
Карел из фиолетовой эскадрильи третьего крыла клялся, что однажды разнёс кинетической ракетой заградитель вонючек, из которого вывалились два тела в скафандрах. Он пронёсся мимо вонючек, смешно размахивающих руками и ногами, но добивать их не стал, хотя в пушке ещё оставались снаряды — пожалел, да и не по-честному это.
Думаю, что он врал или ему почудилось. Скорость сближения в том бою была больше двух километров в секунду, что там разглядишь или куда попадёшь. Да и останки вонючек, которые порой удавалось подобрать и привезти на базу, никаких скафандров не имели.
Но фрагментов тел мы повидали достаточно, так что я примерно представлял, кого увижу.
Несколько секунд я лежал, глядя в светящийся потолок. Сошедшаяся диафрагма люка на потолке была покрыта пушистым белым инеем. Интересно, это их стандартная процедура возвращения на базу? Не посадка по-самолётному на полосу и вкатывание в ангар, а подхватывание причальным лучом?
Управление гравитацией. Обалдеть. Будь у нас такое, не пришлось бы три часа в день проводить на тренажерах.
— Хак эрко ! — донеслось до меня.
Ну, примерно так.
Звуки были слишком странные, чтобы воспринять их точно. Другое строение гортани, другие кости. Голос грубый, низкий, гортанный и одновременно с таящимся в нём взвизгиванием. Но угроза и напор чувствовались. Вонючки требовали, чтобы я выбрался наружу.
А я смотрел на пульт. Ракет у меня больше не было, реактор продолжал греться и, возможно, через три минуты долбанёт… Но у меня ещё оставались заряды в пушке. Что, если я начну стрелять? Может быть, меня уничтожат вместе с истребителем?