- Я ничего с тобой не поступаю, Валя. Ты сам всё сделал со своей жизнью, - я достала из кармана штормовки связку новых ключей с лазерной нарезкой. Металл сухо звякнул в морозной тишине. - Замок я сменила, потому что не хочу больше незваных гостей на своей кухне. Но на улице я тебя не оставлю. Заходи в дом, забирай остатки своих инструментов из кладовки, выпьем чаю на дорогу. А потом ты поедешь в гостиницу у вокзала.
Я повернулась к окну.
Там, у калитки нашего кирпичного дома, старый милицейский УАЗ Славы все еще негромко пофыркивал выхлопной трубой на холостых оборотах. Сизый дымок лениво таял в прозрачном морозном воздухе. Слава стоял у забора, засунув руки в карманы куртки, и молча ждал, давая мне полное право самой разобраться со своим прошлым. Он не вмешивался, не торопил меня, просто присутствовал в моей жизни как надежная, нерушимая скала.
Валентин тоже посмотрел в окно. В его глазах отразился глухой, липкий страх перед этим плечистым лесинспектором и перед будущим, в котором у него больше не было уютного тыла. Его эгоцентричный мир окончательно дал трещину.
Он медленно перевел взгляд на пол у вешалки, где лежал мой грязный штурмовой рюкзак. Его зрачки внезапно расширились, сфокусировавшись на выглядывающем из бокового кармана плотном пластиковом гермопакете. Напряжение на кухне стало плотным, натянутым до предела. Валентин медленно опустил остывшую кружку на стол, его пальцы судорожно сжались, а на бледных щеках выступили красные пятна.
- То есть ты действительно нашла заимку, - его голос внезапно изменился, утратив просительные интонации и став сухим, расчетливым. - И чертежи мастера сейчас в этом рюкзаке?
Глава 35. Бесценный дар
Жадность у Валентина всегда начиналась с глаз.
Не с рук, не с голоса, не с той нервной подвижности пальцев, которой он пытался прикрывать внутреннюю дрожь, когда видел редкую древесину или старый мебельный узел. Сначала менялись глаза. В них появлялся быстрый, почти болезненный блеск человека, который уже не смотрит на вещь, а мысленно ставит ее в свой каталог: цена, возможность, престиж, будущие аплодисменты специалистов, зависть коллег.
Сейчас он смотрел не на меня. Не на кухню, не на чашку, не на старый УАЗ Славы за окном.
На мой штурмовой рюкзак.
Грязный, промерзший, с бурой полосой засохшей глины на боковом кармане. Внутри лежал гермопакет с чертежами Бороздова, дневниками и тонкой папкой с моими записями. Несколько дней назад я вытаскивала этот рюкзак из тайги, спотыкаясь о корни и чувствуя, как обожженные морозом пальцы перестают слушаться. Тогда мне казалось, что тяжелее его ничего нет. Теперь я понимала: тяжелее всего не вещи. Тяжелее всего момент, когда человек, с которым прожила четверть века, пытается превратить твое спасение в свою последнюю сделку.