Глава 18: Слухи в процедурной
- Кулачком поработайте, Мария Васильевна, - ровно произнесла я, протирая сгиб локтя пациентки стерильной спиртовой салфеткой.
Скрытые вены у пожилых пациентов прячутся под сухой, истонченной пергаментной кожей точно так же, как старые корни таежного кедра прячутся под влажным осенним мхом. Их бесполезно искать глазами. Зрением ты уловишь лишь обманчивые синеватые тени, возрастные пигментные пятна и следы от прошлых, неудачных инъекций. Их нужно не высматривать, а чувствовать подушечками пальцев. Легкое, упругое сопротивление под слоем мягких тканей, едва заметная пульсация жизни - вот твой единственный верный ориентир.
Резкий, отрезвляющий запах этилового спирта привычно ударил в носоглотку, вытесняя сладковатый аромат старых духов, которыми щедро полила себя пенсионерка перед походом в поликлинику. Я сняла пластиковый колпачок с иглы-бабочки. Угол сорок пять градусов. Короткое, выверенное движение кисти. Тонкая сталь мягко провалилась в пустоту сосуда, и вакуумная пробирка с красной крышкой мгновенно начала заполняться густой, темной венозной кровью. Пациентка даже не дернулась.
- Рука у вас, Анфиса Андреевна, золотая. Как комарик укусил, - выдохнула женщина, расслабляя сжатые пальцы.
Я молча кивнула, отсоединяя пробирку и прикладывая ватный тампон к месту прокола. Мое лицо оставалось спокойным, приветливым и абсолютно профессиональным. Но внутри меня, под плотной хлопковой тканью бледно-голубого медицинского костюма, происходили процессы, о которых Мария Васильевна не могла даже догадываться.
Был четверг. Прошло несколько дней с той самой субботы, когда я впервые поднялась по крутому каменному склону вместе со старшим лесинспектором Славой Донцовым. Мое тело до сих пор транслировало мне последствия этого марш-броска. Мышцы бедер и икр отзывались тяжелым, плотным гудением при каждом шаге по старому больничному линолеуму. Но это была правильная, здоровая, честная боль натруженного механизма. Она не имела ничего общего с той старческой ломотой или нервным спазмом, от которых я страдала еще месяц назад. Моя правая лодыжка, надежно зажатая в памяти о жестком треккинговом ботинке, больше не пульсировала. Рубцовая ткань на связках окрепла.
Но самым удивительным было другое. Стоя здесь, в своем кабинете, залитом мертвенно-белым светом гудящих кварцевых ламп, я вдруг кристально ясно осознала: фантомная тоска по Валентину полностью атрофировалась. Отмерла, как некротическая ткань, лишенная кровоснабжения. Мой бывший муж когда-то заявил, что запах поликлиники и моего уюта хоронит его заживо. Сейчас я вдыхала этот больничный воздух, пропахший хлорамином и лекарствами, и чувствовала себя абсолютно на своем месте. Это была моя территория. Моя честная работа. И мне больше не нужно было оправдываться за нее перед стареющим эстетом в узком итальянском пиджаке.