Я замолчала. Исповедь без анестезии была закончена. Я приготовилась услышать дежурную насмешку над бабьей дурью или неловкое, снисходительное сочувствие.
Но Слава поставил пустую эмалированную кружку на деревянный стол. Он тяжело оперся локтями о колени и произнес рубленым, весомым тоном:
- Тайге абсолютно плевать на твои разводы, Анфиса. И на твою уязвленную гордость ей тоже плевать. Она таких нервных каждый год десятками переваривает. - Он выдержал паузу, слушая гул ветра в печной трубе. - Но тайга любит упертых. Тех, кто не бросает своих в грязи и умеет держать удар. Спи давай. Завтра утром будем решать, что делать с твоей распухшей ногой и твоей картой.
Он аккуратно, стараясь не тревожить поясницу, вытянулся на топчане, отвернувшись к стене. Диалог был окончен.
Я осталась сидеть на табурете у огня. Дрова в печи прогорали, превращаясь в пульсирующие рубиновые угли. Я обхватила ладонями остывающую металлическую кружку. Тепло от металла передавалось озябшим, ободранным о древесную кору пальцам.
И внезапно, глядя на этот неровный свет, я осознала невероятную, ошеломляющую вещь. За последние пять или шесть часов, с того момента, как я провалилась в овраг, перевязывала себя, встретила инспектора, дралась с браконьерами в грязи, тащила тяжелого мужчину на себе и выжимала тугое сцепление старого УАЗа, я ни разу, ни на одну короткую секунду не вспомнила о Валентине.
В моей голове не было ни его идеального кашемирового пальто, ни его обидных слов об эстетике. Фантомная боль от ампутированного брака, которая душила меня всю последнюю неделю, бесследно исчезла. На ее месте теперь была только пульсирующая лодыжка, густой запах березового дыма и кристальная, железобетонная уверенность в том, что я поступила правильно. Больше мне не было страшно.
Глава 12: Пакт
- Это мертвый квадрат, Анфиса. Туда даже лоси не ходят, - голос Славы прозвучал глухо, разбиваясь о массивные бревенчатые стены остывшей за ночь избы.
Инспектор сидел у небольшого окна, в которое с трудом пробивался мутный, серый свет хмурого уральского утра. Дождь закончился, но с карниза крыши продолжали монотонно срываться тяжелые капли. Толстый, огрубевший от многолетнего физического труда палец Славы медленно скользил по старой, хрупкой кальке Зои Бороздовой, очерчивая нарисованные тушью изгибы лесных рек и контуры перепадов высот.
Я не ответила. Сидя на самом краю жесткого деревянного топчана, я была полностью поглощена своей правой ногой. Пальцы осторожно разматывали эластичный бинт, который за ночь плотно врезался в отекшую плоть. Зрелище, представшее моим глазам в тусклом свете, было эталонной клинической картиной тяжелого растяжения. Сустав раздулся до размеров хорошего грейпфрута. Натянутая, горячая кожа приобрела пугающий сизо-багровый оттенок, а по краям уже начала расползаться отвратительная желтизна глубокой подкожной гематомы. Каждое, даже самое микроскопическое движение стопой отдавалось в мозгу режущей вспышкой, заставляя непроизвольно стискивать зубы.