С неба начали срываться первые, тяжелые капли ледяного дождя, предвещающего долгую уральскую непогоду.
- Конкурентов больше нет, Спицына, - произнес инспектор своим ровным, низким голосом, указывая подбородком куда-то в глубину темнеющей просеки. - Она сюда больше в жизни не сунется, даже за миллион. Но до моего УАЗа нам еще километра три топать по колее. В поселок сегодня уже не вернемся. Идем на мой кордон. Растопим печь, зашьем твои руки, а завтра на рассвете возьмем заимку в спокойном темпе.
Я оторвалась от сосны, подхватила рюкзак, игнорируя вспышку боли в ладонях, и уверенно шагнула за ним в темноту.
- Веди, Донцов. У меня в аптечке как раз остался отличный хирургический пластырь.
Глава 22: Запах старого дерева
Монотонный, натужный скрип старых резиновых дворников, размазывающих потоки ледяного дождя по лобовому стеклу УАЗа, работал как гипнотический метроном. Трехкилометровый пеший марш по темной, разбитой лесовозной колее остался позади, слившись в памяти в единое, выматывающее грязевое пятно. Мы добрались до оставленной на опушке машины уже в полной темноте и теперь ехали на кордон.
Я сидела на пассажирском сиденье, привалившись виском к дребезжащему боковому окну, и смотрела на свои руки, неподвижно лежащие на коленях. Наспех намотанная еще там, на болоте, марля давно пропиталась сукровицей, серой сланцевой пылью и грязью. Бинты подсохли и превратились в жесткий, стягивающий панцирь, который отзывался тупой, дергающей болью при малейшем шевелении пальцев.
В кабине внедорожника густо пахло мокрой собачьей шерстью - Буран тяжело дышал на заднем сиденье, свернувшись плотным клубком. Этот запах смешивался с едким дизельным выхлопом и сухим жаром от раскаленного пластика старой советской печки, которая изо всех сил пыталась прогнать въевшуюся в наши кости осеннюю сырость.
Мы молчали. На пустые разговоры просто не осталось физических сил. Я скосила глаза на Славу. Инспектор вел машину уверенно, переключая тугие передачи кондовым рычагом, но я видела, как плотно, до белых желваков, сжаты его челюсти. Он сидел неестественно прямо, стараясь ни на миллиметр не опираться на спинку водительского кресла. Тот отчаянный, силовой рывок на торфянике, когда он тащил на паракорде запаниковавшую Ингу из трясины, не прошел даром. Его старые протрузии и грыжи в пояснице снова напомнили о себе глухой, стягивающей болью. Слава не был неуязвимым супергероем из дешевых женских романов. Он был взрослым, измотанным мужчиной, чьи ресурсы сегодня были вычерпаны до самого дна.
Тяжелый металлический бампер УАЗа мягко ткнулся в высокую поленницу возле знакомой бревенчатой избы. Фары выхватили из мрака струи дождя, которые уже начали перемежаться с мелким, колючим снегом. Зима вступала в свои права.