Унижение Инги стало абсолютным. Она тяжело сглотнула, уперлась грязными руками в кору и, шатаясь, заставила себя подняться на ноги. Больше до самого конца пути она не произнесла ни единого слова.

Сумерки начали густеть, окрашивая лес в сизые, неприветливые тона, когда мы наконец вышли к широкой грунтовой дороге, опоясывающей край таежного массива. Ветер здесь гулял свободно, бросая в лицо мелкую, ледяную водяную пыль.

На обочине, выделяясь чужеродным, глянцевым пятном на фоне дикой природы, стоял огромный тонированный внедорожник Инги. Тот самый, на котором она вчера вечером подкатила к поселковому магазину, нанимая Мишку-Рваного.

Девушка, не оглядываясь на нас, на негнущихся ногах подошла к машине. Она дрожащими пальцами достала из кармана рюкзака брелок. Фары коротко мигнули, раздался щелчок разблокированных замков. Инга стянула с ног изодранные в клочья мусорные пакеты, бросив их прямо в придорожную грязь, и тяжело забралась в теплый, пахнущий дорогой кожей салон.

Она не сказала спасибо. Она даже не кивнула на прощание. Электромоторы мгновенно подняли тонированные стекла, наглухо отгораживая ее от пугающего леса и от нас. Тяжелый двигатель внедорожника сыто рыкнул, машина грузно развернулась на размокшей грунтовке и, набирая скорость, скрылась за поворотом, окатив наши ботинки потоком грязной воды из лужи.

Мы со Славой остались стоять на обочине в сгущающейся темноте. Буран сел у ноги хозяина, тихо поскуливая от усталости.

Адреналин, державший меня в напряжении весь этот долгий день, начал стремительно отступать. Тело налилось свинцовой усталостью. Я медленно сняла рюкзак, чувствуя, как ноют продавленные лямками плечи, и привалилась спиной к шершавому стволу мощной сосны. Под грязными бинтами пульсировала тупая, тянущая боль порезанных ладоней. Миссия на сегодня была сорвана. Заимка Рыжий Камень осталась там, за много километров позади нас, нераскрытая и недоступная.

Но, делая глубокий вдох влажного, горького осеннего воздуха, я вдруг почувствовала невероятную, звенящую легкость в грудной клетке. Я только что выиграла свою самую главную войну. Войну за собственное достоинство. Я не вцепилась в волосы сопернице, не стала унижаться перед бывшим мужем, не позволила боли и обиде превратить меня в мстительную истеричку. Я просто сделала свою работу и осталась человеком. И это чувство стоило дороже любых антикварных чертежей.

Слава подошел ко мне. В сгущающихся сумерках его лицо казалось высеченным из камня, но в уголках глаз затаилась теплая, спокойная усталость. Он посмотрел на мои окровавленные руки, затем перевел взгляд на пустую грунтовую дорогу.