Мы заехали к музею уже в сумерках. Небольшое здание бывшей купеческой управы светилось теплыми окнами, над входом висел свежий баннер с тем самым названием выставки. Грачев выбежал на крыльцо без шапки, прижимая к груди папку, и немедленно начал говорить о витринах, климат-контроле и том, что областное телевидение хочет взять у меня короткий комментарий.
- Виктор Павлович, - сказала я, выбираясь из УАЗа, - если вы произнесете слово «уникальный» больше трех раз, я начну ставить вам уколы витаминов без очереди.
Слава тихо кашлянул в кулак.
Грачев замер, потом рассмеялся. И вдруг вся торжественность стала нормальной. Мы вошли в зал, где в стеклянной витрине уже лежали первые отреставрированные листы Бороздова. Черные линии чертежей, выведенные рукой умершего мастера, смотрелись на светлой подложке строго и спокойно. Не как добыча. Как возвращение домой.
Я провела пальцами по краю витрины. Стекло было холодное.
- Вот теперь правильно, - сказала я.
Слава стоял рядом, сняв шапку.
- Правильно.
Мы не задержались. Грачев понял, что мне не нужны репетиции славы, и отпустил нас с обещанием прислать программу открытия. Когда мы снова вышли на улицу, снег пошел крупнее, мягче, закрывая следы на крыльце.
- Анфиса, - сказал Слава, выруливая на дорогу к кордону.
- М?
- Ты хорошо выглядишь.
Я посмотрела на него боковым зрением.
- Только не говори «потрясающе». Олеся уже сказала, я едва выжила.
- Хорошо. Тогда скажу точнее. Свободно.
Я замолчала.
За окном начиналась тайга. Темные сосны стояли по обе стороны дороги, снег на ветках светился в низком зимнем солнце. Где-то там, за поворотами, были тропы, заимка, Рыжий Камень, ручьи подо льдом и новые маршруты, которые я еще не знала. А рядом был человек, который не пытался стать смыслом моей жизни. Он просто вел машину туда, где горизонт становился шире.
- Это лучше, - сказала я.
Слава усмехнулся.
- Учусь.
Я откусила пирожок. Обожглась, выругалась почти прилично. Он рассмеялся. УАЗ подпрыгнул на кочке, термос звякнул о карту, впереди открылась белая дорога.
В шестьдесят лет жизнь не заканчивается. Она и не обязана начинаться заново с громкими обещаниями, новой кожей и чужими аплодисментами.
Иногда она просто распахивает дверь, выпускает спертый воздух прошлого и говорит: садись, Анфиса, у нас еще много дороги.