Чайник зашумел, выпуская струю белого пара. Я разлила горячую воду по двум простым фаянсовым кружкам. На них не было никаких рисунков - обычная гостевая посуда, которую я доставала редко. Свою прежнюю, синюю чашку Валентина я убрала на дальнюю полку шкафа еще в первое утро после его ухода.

Я пододвинула кружку к нему.

- Пей, Валя. Мята успокаивает.

Он обхватил горячий фаянс тонкими, длинными пальцами мастера. Его ногти, всегда безупречно подстриженные, сейчас выглядели неухоженными, под ними виднелись темные следы дорожной пыли. Он сделал жадный глоток, зажмурился и тяжело вздохнул.

- Инга оказалась чудовищем, Анфиса, - тихо произнес он, не поднимая глаз. - Я только вчера понял, насколько она пустая и расчетливая. Ей не нужно было мое искусство. Ей нужны были только деньги и статус. Когда Круглый выгнал меня из ателье за тот испорченный фасад карельской березы, она даже разговаривать со мной не стала. Назвала меня балластом. Ее друзья, эти холеные инвесторы из города, смеялись мне в лицо. Один из них, Эдуард, панибратски хлопал меня по плечу на выставке и предлагал стругать гробы из эко-шпона для его новой похоронной сети. Представляешь? Мне, реставратору высшего класса, делать ящики для покойников под ее дизайнерским брендом!

Он сделал еще один глоток чая, его плечи под шерстяным пальто мелко задрожали. На столешницу упала одинокая капля конденсата с его мокрого рукава.

- А вчера она вернулась из леса вся в грязи, злая. Ее проводник бросил у болота, она увязла там по колено. Она устроила жуткий скандал в своей этой стерильной квартире. Заявила, что я никчемный старик на пенсии, у которого остался только его нафталин и опилки. Что от меня нет никакого пролка, а руки у меня трясутся как у паралитика. Она наняла грузчиков, Анфиса. Они просто покидали мои вещи в чемоданы и выставили на лестничную клетку. Я всю ночь провел на вокзале, ждал первый автобус до Лесных Ключей. Даже не умылся нормально.

Он поднял глаза, и в них отразилось такое глубокое, почти детское недоумение, словно весь мир несправедливо обошелся с ним. Валентин искренне не понимал, почему его хваленый эстетический рай рассыпался от первого же столкновения с грубой реальностью.

- Мои заготовки, Анфиса... те самые уникальные срезы дуба, которые я собирал годами в мастерской... она велела выбросить в мусоропровод. Назвала это старыми дровами. Понимаешь? Мою карельскую березу, мой мореный дуб - в мусорный бак!

Я слушала его сбивчивую, горькую исповедь и понимала, что внутри меня не шевелится ровным счетом ничего. Ни злорадства, ни женской мстительности, ни желания обнять его и погладить по голове, как я делала это четверть века подряд при любых его творческих неудачах.