Я аккуратно сбросила с плеча лямку штурмового рюкзака. Сделать это было непросто: жесткие марлевые бинты, которыми мы заново перевязали мои иссеченные острым сланцем ладони в заимке, за ночь подсохли и стянули кожу. Каждый изгиб пальцев отзывался тупой, дергающей болью. Я помогала себе предплечьями, стараясь не тревожить раны. Рюкзак с глухим, тяжелым шорохом опустился у вешалки. Внутри него, надежно упакованные в герметичные пластиковые пакеты, лежали столетние чертежи заимки Рыжий Камень.
Валентин застыл посреди прихожей. Его руки, обтянутые тонкими манжетами дорогой сорочки, мелко подрагивали. Он оглядел пустые крючки вешалки, с которых исчезла его верхняя одежда, и перевел взгляд на меня.
- Анфиса, - его голос прозвучал тихо, лишенный прежней бархатистой плотности. - Ключ не подошел. Я стоял там, на крыльце, три часа. Мои суставы совсем застыли на этом ветру. Почему ты не предупредила, что сменила замки? Мы ведь все-таки двадцать пять лет прожили вместе под этой крышей. Имею я право хотя бы зайти в тепло?
- Проходи на кухню, Валя, - негромко ответила я, не вступая в дискуссии. - Пей чай. Нам обоим нужно согреться.
На кухне было тепло. На подоконнике стояла чистая посуда, на столе в плетеной вазочке лежала пачка сушек и пара яблок. У нормальной хозяйки дом никогда не бывает пустым, даже если в нем временно некому готовить полноценные обеды. В моей морозилке лежали несколько поддонов с аккуратными домашними пельменями, которые я лепила всю ночь после нашего разрыва. Продукты не перевелись, порядок никуда не делся. Квартира жила своей размеренной, тихой жизнью, в которой больше не было места чужим капризам.
Я подошла к плиточному фартуку. Прижимая рычаг смесителя локтем, набрала воду в заварочный чайник. Пальцы не слушались, но я приноровилась: зажала чайную ложку основаниями ладоней и аккуратно насыпала в заварник крупнолистовой черный чай из жестяной банки. Туда же бросила щепотку сушеной мяты и пару листиков смородины из холщового мешочка. Кухня мгновенно наполнилась простым, домашним ароматом трав.
Валентин любил, когда заварку заливали водой ровно в девяносто градусов, чтобы лист не переварился, а аромат раскрылся постепенно. Раньше я послушно выжидала эти минуты у плиты, боясь нарушить его хрупкие ритуалы. Сейчас я просто залила сухие листья бурлящим кипятком, закрутила крышку и поставила чайник на подставку. Время мелкой домашней угодливости прошло.
Валентин нерешительно присел на край знакомого стула. Его дорогое пальто из тонкой верблюжьей шерсти было расстегнуто, воротник нелепо замялся, обнажая шею под серой кашемировой водолазкой. На левом виске Валентина часто, испуганно билась синяя венка. Я знала этот симптом наизусть. Раньше я бы бросилась заваривать ему мяту и закрывать двери в его мастерскую, чтобы не тревожить гения. Сейчас я смотрела на него глазами процедурной медсестры, оценивающей состояние пациента перед инъекцией. Землистый цвет лица, глубокие тени под глазами, легкий тремор пальцев. Острый невроз на фоне затяжного стресса. Он не был беспомощным бытовым калекой, он умел готовить отличные стейки и утюжить стрелки на брюках острее бритвы, но его воля была сломлена. Он потерял привычную опору.