Я достала телефон. Пальцы немного болели после тайги, кожа у основания большого пальца была содрана, но экран слушался. В списке последних вызовов нашла номер, подписанный Славой еще на кордоне: «Музей. Грачев».

Валентин смотрел на мои руки.

- Что ты делаешь?

- Завершаю оформление.

Я включила громкую связь.

Гудки шли долго. На третьем Валентин сел обратно на стул, не сводя с телефона глаз. На пятом в динамике раздался бодрый мужской голос:

- Грачев слушает.

- Виктор Павлович, добрый вечер. Это Анфиса Чернышева из Лесных Ключей. Мы разговаривали через Славу Николаевича по поводу материалов Бороздова.

- Анфиса Петровна! Да, конечно. Слава Николаевич предупредил. Мы ждем вас завтра к десяти. Машину из музея уже отправили, будет сопровождение. Сундук и документы в сохранности?

Валентин вздрогнул на слове «сопровождение».

- В сохранности. Я звоню подтвердить: дневники, чертежи и личные записи мастера я передаю в дар областному историческому музею. Безвозмездно. С правом обязательного указания происхождения материалов и места находки. Лесные Ключи.

На том конце повисла короткая пауза. Потом Грачев сказал уже другим тоном, официальным и взволнованным:

- Подтверждаю, Анфиса Петровна. Мы подготовим акт приема-передачи и благодарственное письмо. Это бесценный вклад в историю прикладного искусства региона.

- Спасибо.

- И еще. Мы уже обсудили с реставраторами предварительную концепцию выставки. Если вы не против, ваше имя будет указано на почетной табличке как имя человека, благодаря которому архив вернулся людям.

Я посмотрела на Валентина.

Он сидел неподвижно. Глаза потухли. Не просто утратили блеск. В них как будто выключили свет в мастерской, где он мысленно уже расставил верстаки, витрины, журналистов и себя в центре.

Валентин тихо выдохнул. Не вздохнул даже, а словно потерял часть воздуха, на котором держалась его осанка.

- Почетная табличка, - повторил он почти беззвучно.

Я вдруг вспомнила наш первый год брака. Тогда он еще не был известным мастером, а я после смены в процедурном кабинете приходила к нему в холодную мастерскую на окраине. Он строгал доски, я сидела на перевернутом ящике и держала термос с чаем. Валентин рассказывал, что однажды его имя будет стоять под работами в музеях. Я верила. Более того, я хотела этого почти так же сильно, как он. Покупала ему хорошие стамески вместо зимних сапог себе, варила супы на два дня, брала дополнительные дежурства, чтобы он мог не отвлекаться на «бытовую мелочь».

И ведь тогда это было не жертвой. Тогда казалось любовью.

Потом любовь незаметно превратилась в обслуживание легенды. А легенды, если их не проветривать, начинают пахнуть плесенью.