Слава залез свободной рукой в боковой карман штормовки, вытащил запасную плотную флисовую шапку и туго намотал ее на ребристую рукоять монтировки. Это создало мягкий буфер для его обожженных, травмированных ладоней.

Он не стал бить наотмашь. Он действовал через геометрию и рычаг. Вставив раздвоенный конец гвоздодера точно в узкий зазор между проржавевшей дужкой замка и кованой петлей сундука, инспектор уперся левым коленом в деревянный пол. Мышцы на его широкой спине буграми вздулись под мокрой от утреннего снега тканью куртки. Слава навалился на инструмент не кистями, а всем предплечьем, вкладывая в нажим массу своего стокилограммового тела.

В стылой тишине заимки раздался громкий, натужный скрежет трущегося, сопротивляющегося металла.

- Давай, старая железяка. Не упрямься, - глухо, сквозь плотно стиснутые зубы выдохнул инспектор. На его лбу, несмотря на минусовую температуру в помещении, выступила крупная испарина.

Он немного изменил угол наклона, перехватил рукоять и навалился еще раз, с коротким, сиплым рыком выталкивая воздух из легких. Каленая, но изъеденная вековой коррозией сталь не выдержала мощного рычага. Раздался сухой, хлесткий щелчок, удивительно похожий на звук ломающейся толстой кости. Толстая дужка замка лопнула пополам. Слава тяжело, прерывисто выдохнул, отбросил монтировку в сторону и стер пот со лба рукавом куртки. Изувеченный замок с глухим стуком упал на половицы, подняв еще одно облачко серой пыли.

Мы замерли над сундуком, восстанавливая дыхание. Свет двух диодных лучей скрестился на потемневшем дереве крышки.

- Готова? - спросил Слава, поднимаясь с колена и глядя на меня снизу вверх.

Я коротко кивнула, не в силах произнести ни слова из-за пересохшего горла.

Инспектор подцепил край массивной деревянной крышки неповрежденными фалангами пальцев и с усилием откинул ее назад. Ржавые внутренние петли протяжно, жалобно застонали, но поддались.

Я наклонилась вперед, направляя луч света прямо в недра открытого тайника.

Внутри не было пошлого блеска золотых червонцев, потускневшего столового серебра или россыпей самоцветов, за которыми обычно охотятся легкомысленные искатели приключений из дешевых романов. Содержимое сундука представляло собой нечто гораздо более важное. До самого верха он был плотно забит стопками, тщательно и педантично обернутыми в толстую, пожелтевшую вощеную бумагу. Эта умная, продуманная пропитка уберегла целлюлозу от малейших перепадов влажности, надежно законсервировав ее на сто лет.

Слава осторожно, кончиками пальцев развернул верхний сверток. Вощеная бумага зашуршала сухо и ломко.