Под ней обнаружились толстые тетради в грубых, потемневших кожаных переплетах. Рядом лежали свернутые в тугие тубусы листы плотной кальки, перевязанные пеньковой бечевкой. Но главным визуальным сокровищем были деревянные лекала. Идеально выточенные, отшлифованные до шелковистого матового блеска образцы уникальных мебельных узлов, пространственных замков и сочленений. Это была подробная, осязаемая энциклопедия гениального мастера, аккуратно систематизированная и сохраненная для будущих поколений.

Я опустилась на колени рядом с инспектором. Осторожно, стараясь действовать только кончиками пальцев, свободных от испачканных кровавых бинтов, я коснулась холодного, потрескавшегося кожаного переплета верхнего дневника.

Потянув тетрадь на себя, я открыла ее на первой попавшейся странице. Бумага оказалась плотной, шероховатой на ощупь. В свете фонаря четко проступили выцветшие синие чернила. Почерк был твердым, размашистым, с сильным нажимом пера. Вся страница была испещрена сложнейшими геометрическими расчетами распределения веса для спинки стула, а на полях имелись мелкие пометки о времени сушки древесины в различных погодных условиях.

Я перевернула страницу. Там не было формул. Там был короткий, обрывочный текст, похожий на крик души человека, запертого в одиночестве. "Они забрали мастерскую в городе. Сказали, что мое ремесло - буржуазный пережиток, не нужный новому миру. Но дерево помнит всё. Дерево не терпит суеты и лжи. Я сохраню это здесь, пока не придет тот, кто сможет понять разницу между топором палача и резцом творца".

От прочитанных слов по спине пробежала ледяная, колючая дрожь.

В эту самую секунду я в полной мере, всем своим существом осознала масштаб того, к чему мы прикоснулись. В моих израненных, ноющих от постоянной боли руках сейчас покоились миллионы рублей. Целое состояние для любого амбициозного коллекционера или крупного мебельного синдиката. Это был тот самый куш, ради которого Инга лезла в смертельное торфяное болото, надеясь монетизировать чужой талант, и ради которого мой бывший муж добровольно пустил свою собственную жизнь под откос.

- Ну вот и всё, Спицына, - голос Славы прозвучал в тишине заимки гулко и весомо. Он смотрел на стопки вощеной бумаги, чуть прищурив глаза от отраженного света фонаря. - Твой бывший мужик за эти тетрадки душу бы дьяволу продал не торгуясь. Закрыли мы этот гештальт.

Я медленно закрыла кожаный дневник и положила его обратно поверх стопки. Мои руки больше не дрожали. Взгляд сфокусировался на пыльных половицах. Тайга отдала нам свою главную тайну, но настоящее испытание - решить судьбу этого наследия и вынести его обратно к цивилизации - только начиналось.