Последующие два дня голова настолько болела, что мейстер Барт выдал разбавленное маковое молоко. Стало полегче, но поток незнакомых слов и образов не останавливался. Спрашивал о некоторых у мейстера. Некоторые слова он смог объяснить, про другие лишь теоретически предположить (разные предметы называются по-разному), а последние обозначил как вымыслы детского сознания. Очень неприятно ходить с мигренью и выдавливать из себя чуждые слова на смеси Черного Наречья, языка нолдор и нуменорского диалекта (что это?!). Из интересного: от языка Мордора живность разбегается, а от эльфийского (кого?!) становится спокойнее. Благо, знания появляются постепенно.
Однажды вечером в голове появилось новое, страшное слово – некромантия. Даже без помощи книг или пояснений смысл слова стал понятен мне: магия, дающая власть над жизнью и смертью. То, что дозволено только богам, в руках смертных.
Если боги не хотят ничего даровать, то людям надобно взять это самим. Эта мысль привела меня в неописуемый восторг, и впервые за несколько дней настроение стало благодушным. Ночью, втайне от всех, я пробрался в фамильный склеп. Некромантия – это не про тело, а про дух, материализованный в мире живых. Так что неважно, сколько пройдет времени: пока у духа есть привязанность в мире, его можно призвать. Откуда я знаю?!
Посмотрев на ее надгробие, я стал радостно предвкушать встречу. Боги отняли ее у меня, но сейчас я собственными руками воскрешу маму. Своими силами пойду против законов богов и верну дорогого мне человека. Смерть больше не властна над моей семьей.
«Почему сначала говорится о способе применения, а только потом дается техника безопасности?» – с раздражением почесал глаз, утративший навсегда все краски мира.
Направив руку, я стал зачитывать заклинание на языке Призрачного мира. Какого мира?! Горло сдавливало от противоестественных слов, гнилая мерзость расползалась по телу, сам дух протестовал против подобного. И лишь желание вновь обнять мать давало мне силы двигаться вперед. Зеленый свет ударил в гроб, и через секунду предо мной предстала мама.
Она не была в физическом обличье, ибо ее тело давно сожгли, но даже так – она здесь, она рядом, она больше никогда не уйдет. От счастья потекли слезы. Я сразу обнял маму и начал рассказывать обо всем на свете: о моих достижениях, о папе, о деде, дядьях, Неде, Робе, обо всем. Но с каждым словом осознавал какую-то неправильность. И понял: мама не обняла меня, как обычно она делала, в ее глазах не было привычного тепла, лишь могильное равнодушие.