– Я больше других лечил, – сказал я. – Правда, мои пациенты обычно уже не жаловались.
* * *
До темноты оставалось меньше часа, и я решил обойти погост. Привычка: на новом месте сначала осмотр, потом всё остальное. Фомич отговаривал, ссылаясь на погоду, на сырость и на то, что «на ночь глядя к ним не ходят». Потом понял, что я всё равно пойду, вздохнул, взял фонарь и бутылку со святой водой и пошёл следом, держась на полшага позади, как адъютант.
Мы вошли в ворота.
Сначала было тихо. Капли стучали по листьям, где-то в роще каркала ворона, под ногами чавкала глина. А потом, шагов через двадцать, я услышал шорох. Будто в соседней комнате включили радио на минимальной громкости и забыли настроить волну.
Шорох рос. Распадался на голоса. Голоса множились.
«…кто пришёл? Кто там пришёл?..»
«…опять дождь, опять всё зальёт, сколько раз говорила – дренаж нужен…»
«…Матрёна, ты мне три рубля должна! С самой коронации должна!..»
«…а который нынче год? Год-то который?..»
«…Ванечка, это ты? Ванечка?..»
Кто-то тянул без слов протяжную песню, сбиваясь и начиная заново. Кто-то плакал. Кто-то спорил о цене на овёс, и спорил, судя по горячности, лет двести. Голоса шли со всех сторон, из-под каждой плиты, из-под каждого креста, налезали друг на друга, перебивали, звали. Это было похоже на вокзал в час пик, если бы все пассажиры на нём одновременно обратились именно к тебе.
А вместе с голосами пришёл холод.
В Москве, на Инициации, мне было холодно. Здесь мне стало по-настоящему плохо. Холод поднимался от земли, как вода в затопленном подвале: по щиколоткам, по коленям, по бёдрам. Пальцы онемели за полминуты. Зубы застучали так, что я прикусил язык. В висках забилось, перед глазами поплыли тёмные пятна, и я ухватился за чугунную ограду, чтобы не сесть прямо в глину.
– Барин! – Фомич подскочил, ухватил меня под локоть. – Барин, вы чего?
Я не мог ответить. Голоса заполнили голову, как вода заполняет лёгкие, и в этом было что-то настолько знакомое, что я едва не рассмеялся сквозь стук зубов. Я двадцать лет писал «смерть наступила от механической асфиксии вследствие закрытия дыхательных путей жидкостью». Никогда не думал, что можно утонуть в голосах.
– Не слушай всех! – рявкнул генерал, и его голос прорезал хор, как командный окрик прорезает шум строя. – Слышишь меня, лекарь? Как на плацу: полк орёт, а ты слушаешь одного. Фельдфебеля! Выбери голос и держись за него. Остальных – в строй, в задние ряды!
Выбери голос.
У секционного стола я двадцать лет работал под радио санитаров, болтовню практикантов, звонки следователей и телевизор в ординаторской, где круглые сутки шли сериалы про полицию. Отключаться я умел. Без этого в нашей профессии сходишь с ума за полгода. Ты смотришь на то, что лежит перед тобой, и только на это. Всё остальное – фон.