– А вас за что в московский склеп?
– За три войны и одну очень удачную женитьбу, – с достоинством ответил генерал.
Моросило. Октябрьский день уже начал сдаваться, хотя было едва за четыре. Я поднял воротник и огляделся, как привык оглядываться на любом месте происшествия: сначала общий план, потом детали.
Погост был старый и устроенный по сословиям, как вагоны поезда. Ближе к церкви, за чугунной оградой с литыми соколами на столбах, лежали Ратмировы: чёрный гранит, мраморные кресты, маленькая часовня под замшелой крышей. Дальше, за оградой, начиналось кладбище попроще. Купеческий ряд – с массивными плитами, на которых фамилии были выбиты крупнее, чем имена. Мещанский – с железными крестами и выцветшими фотографиями на эмали. И совсем дальше, у леса, деревянные кресты сельских, покосившиеся в разные стороны, как подвыпившие гости в конце свадьбы.
Справа от ратмировского участка белел другой, огороженный кованой решёткой с позолотой. Белый мрамор, плачущие ангелы, скорбные девы с урнами. Ангелы стояли на каждом втором памятнике и были похожи друг на друга, как будто их заказывали оптом в одной мастерской со скидкой за объём.
– Зарецкие, – пояснил генерал. – Соседи. Их усадьба за рощей. Своего погоста не завели, жмоты, лежат у нас при церкви. И, конечно, под ангелами: у Зарецких к ангелам фамильная слабость, они их ещё при мне на каждую могилу ставили.
Дом смотрителя стоял у самых ворот. Двухэтажный, бревенчатый, когда-то, наверное, нарядный, а теперь похожий на старого пса, который ещё сторожит, но уже не лает. Крыльцо просело на один бок. На левой ставне был вырезан сокол, правая ставня отсутствовала. Из трубы шёл слабый неуверенный дым.
Дверь распахнулась, и на крыльцо выскочил человек с ружьём.
– Стой! Кто идёт?
– Смотритель, – сказал я. – Новый.
– Смотритель, говоришь…
Он прищурился. Был он невысокий, широкий, как комод, в ватнике поверх выцветшей армейской гимнастёрки и в валенках с галошами, хотя снега ещё не было. Седая щетина, седые брови, а на носу тот рисунок сосудов, который у Ростислава только намечался, а у этого человека давно закончил строительство и сдан в эксплуатацию. В левой руке он держал ружьё, в правой – пластиковую бутылку из-под минералки с какой-то прозрачной жидкостью.
– Мне сказали, младшего ихнего сиятельства пришлют, – подозрительно сказал он. – С этим… с даром.
– Он самый.
Человек вскинул бутылку и плеснул мне в лицо. Хорошо плеснул, от души, как плещут на каменку в бане.
Я стоял. Вода стекала за воротник и дальше, по спине, туда, где и так было холодно.