В лифте они оказались вдвоём. Стальные стены отражали их двоих: его пиджак, перекинутый через руку, её тёмное пальто, перепачканные чернилами пальцы, сжимающие сумку. На двадцать втором этаже было тихо. В кабине ещё тише.
Он нажал первый этаж. Лифт тронулся, прошёл два этажа, потом ещё три, и вдруг дёрнулся, как зверь, поймавший ногу в капкан. Свет мигнул. Погас. Загорелась тонкая красная полоска аварийной лампы под потолком.
Кабина встала между девятнадцатым и восемнадцатым.
— Это ненадолго, — сказал Роман. — Система перезапустится.
— Я знаю.
Голос у неё был ровный, чистый, без акцента на любом из четырёх языков, но руки на ремешке сумки сжались. Он видел это в красном свете: тонкую линию запястья, дрожь, которую она явно не позволяла себе замечать.
Он начал считать. Раз, два, три. Привычка, которую не заметил ни один человек за пятнадцать лет. Секунды становились проще, когда у них появлялся номер.
— Вы считаете, — сказала Алиса.
— Нет.
— Вы шевелите губами.
Роман замолчал.
— Профессиональная привычка, — сказала она тише. — Я смотрю на губы, когда слушаю. И на ваши.
— Тоже.
— Тоже. — Она слабо улыбнулась. — На сорок второй секунде вы сбились.
— На сорок третьей, — поправил он. — Теперь на сорок седьмой.
Он не знал, когда они перестали говорить о лифте. Кажется, тогда, когда она подняла голову, и красный свет лёг ей на скулы, на ямочку на левой щеке, которой она, похоже, сама не доверяла, и на губы, чуть приоткрытые, будто она хотела что-то сказать и передумала.
Он стоял слишком близко. Двадцать сантиметров, не больше. Ближе, чем стоит человек, нанявший другого. Ближе, чем стоит человек, которому пока не доверяют.
От неё пахло бумагой, кофе и чем-то тёплым, едва уловимым. Ванилью. Он уже знал это и каждый раз невольно возвращался к этой мысли.
— Вы смотрите на мои губы, — сказал Роман.
— Профессиональная привычка.
— Врёте.
— Пока нет.
Он хотел бы сказать, что рука поднялась сама. Но это было бы неправдой: он смотрел на неё, и рука поднялась потому, что он этого захотел. Пальцы, те, что держали ручки и договоры и не дрожали на переговорах с людьми, способными разорить его, остановились в двух сантиметрах от её щеки. Над прядью, которая выбилась и легла у скулы.
Он не касался. Он ждал.
Алиса не отстранилась. Её пальцы медленно разжались на ремешке сумки. Дыхание у неё стало быстрым, неглубоким. Взгляд скользнул вниз, к его губам, и вернулся. В этом коротком движении не было ничего профессионального.
Раз.
Он наклонился.
Два.
Тишина кабины стала плотной, как вода.
Три.
Лампа под потолком мигнула. Мотор вздохнул где-то в шахте. Кабина дёрнулась и пошла вниз.