Они остановились у самого края деревянного настила пирса, где пахло речной мятой и сырым деревом. Мэри повернулась к Фредди вплотную, так что её ситцевое платье в незабудках коснулось его грубых брезентовых брюк. Она подняла руки и бережно, с какой-то особенной, щемящей девичьей нежностью поправила воротник его полосатого свитера.

— Фредди… — тихо, почти шепотом произнесла она, глядя снизу вверх в его суровые, скуластые глаза. — Ты самый удивительный, самый странный и самый надежный мужчина во всем Теннесси. Мой «Гибсон» на твоих струнах из поющей стали звучит так, что продюсеры из Нью-Йорка готовы ползти за мной на коленях. Твой протеже Тони Старк, который еще месяц назад не замечал никого вокруг, сегодня со шваброй в руках учится у тебя уважать чужой труд… Ты перевернул всю мою жизнь, Фредди. Но сам ты… ты никогда не говоришь мне, что чувствуешь. Ты постоянно прячешься за своими отчётами, ГОСТами и спецификациями. Скажи мне, Фредди… в твоем огромном, строгом плане… в твоем идеальном хозрасчете… есть место для меня? Не для моих выступлений, не для прибыли артели… а для меня?

Фредди замер, глядя на её бледное, сияющее под лунным светом лицо.

В его мысленной амбарной ведомости, где каждая статья расходов проверялась с дотошностью ревизора Наркомфина, графа «Эмоциональные излишки на поддержание семейного подряда» не вызвала ни малейшего протеста со стороны внутреннего ОТК. Конверсия девичьей верности в душевный покой главного инженера прошла с идеальным результатом.

Мэри, не дождавшись ответа, вдруг сделала быстрое, решительное и абсолютно не предусмотренное никакими техническими регламентами движение. Она шагнула вперед, полностью ликвидировав посадочный зазор, обхватила его шею обеими руками и зажала Фредди мертвой хваткой у деревянных перил пирса, прижавшись всем своей грудью к его груди. Она уткнулась носом в колючую красно-зеленую шерсть его свитера и тихо, судорожно выдохнула, словно боялась, что этот хмурый, невозмутимый мастер сейчас растворится в тумане Камберленда.

Фредди почувствовал, как её сердце бьется с бешеной, нерациональной частотой в сто двадцать ударов в минуту. И в этот миг старый советский технолог, гроза всех дачных воришек и передовик пищепрома, окончательно понял, что пора переводить их производственные отношения на высший, уровень ответственности.

Лимит ожидания был исчерпан, первичный базис заложен и следовало переходить к капитальному строительству ячейки общества.

На его лице впервые за все недели пребывания в этом капиталистическом болоте проступила широкая, искренняя и по-хорошему радостная улыбка.