Я закончил речь и перекрестился на золотые купола Успенского собора. Площадь снова взорвалась криками одобрения. Они услышали то, что хотели: победа одержана, порядок есть, а будущее решится по закону, всей землей.

Вечером Грановитая палата, свидетельница стольких драм и переворотов, вновь наполнилась гулом голосов, звоном кубков и запахом пиршества.

Столы ломились от яств: жареные лебеди и поросята, осетры аршинной длины, горы пирогов, икра черная и красная, меды ставленые, вина заморские, пиво пенное. Гремела музыка — не только привычные гусли и домры, но и иноземные трубы, оставшиеся, видимо, со времен свадебного безумия Дмитрия. Я даже велел позвать скоморохов — их похабные шутки и залихватские песни сейчас были как нельзя кстати, снимая напряжение и подчеркивая народный характер победы.

Я сидел во главе стола, на высоком резном кресле, где еще недавно восседал покойный самозванец. По правую руку от меня — дед Прохор и дядя Олег, моя кровь и опора. По левую — князь Иван Михайлович Воротынский, знак того, что старые счеты забыты, и думный дьяк Власьев, моя правая рука в делах приказных. Чуть дальше расположились Скопин-Шуйский, Одоевский, Хованский, Волынский — мои воеводы и союзники. Были здесь и нижегородские делегаты — Минин хмуро цедил мед, Савка Кожица сиял, как начищенный полтинник, старик Пахомов степенно кивал в такт музыке. Вся Боярская Дума, что осталась верна или сделала вид, что верна, — все были здесь. Даже патриарх Иов прислал своего келейника с благословением пирующим.

Демонстрация единства. Вот что это было. Я улыбался, принимал поздравления, шутил, поднимал кубок за победу, за верных воинов, за землю русскую.

— За князя Андрея Володимировича! — зычно провозгласил князь Хованский, поднимая чашу. — За мудрость его и доблесть! За то, что избавил нас от воров и смутьянов!

— За князя! Любо! — грянула палата, и сотни кубков взметнулись вверх.

Я кивнул, благодаря, и в свою очередь поднял тост:

— За вас, бояре и воеводы! За службу вашу верную! За то, что в трудный час не дрогнули, плечом к плечу встали! И за упокой души государя нашего Дмитрия Иоанновича, — я перекрестился, и вся палата последовала моему примеру. — Коварной изменой жизнь его пресеклась, но дело его — дело укрепления Руси — мы продолжим!

Слова звучали гладко, правильно. Бояре одобрительно кивали. Союзники — Одоевский, Хованский — выглядели искренне довольными.

Но я не обманывался. За громкими тостами и показным весельем я чувствовал скрытое напряжение. Я видел, как бояре исподтишка переглядываются, как оценивают меня, мою силу, мое окружение. Как пытаются угадать мои следующие шаги. Пир был не только праздником, но и смотром. Они присматривались ко мне, я — к ним.