Пару раз кто-то из думных — кажется, осторожный дьяк Щелкалов — попытался завести разговор о делах: о казне, о предстоящем Соборе, о судьбе пленных поляков. Но я мягко, но твердо пресекал эти попытки.

— Успеется, Василий Яковлевич, — улыбался я, подливая ему вина. — Сегодня — праздник победы. Отдохнем душой, а дела — дела подождут до завтра. Завтрашний день заботами красен.

Они понимали намек и умолкали. Сегодня я — хозяин пира, и я задаю тон. Тон веселья и единства. А о проблемах… о проблемах мы поговорим позже. Когда хмель выветрится, а головы станут холодными.

Скоморохи отплясывали в центре палаты, распевая новую, наспех сочиненную песню про «царевну-бородатую» и ее позорный плен. Воины хохотали, хлопая в ладоши. Бояре хмурились, но молчали. Пир гремел, заглушая тревожные мысли.

Я поднял кубок.

— Пьем, бояре! Пьем за Русь! За победу!

Пир отгремел, оставив после себя гул в ушах, тяжесть в желудке и горьковатый привкус хмеля во рту. Грановитая палата опустела, погрузившись в полумрак и тишину, нарушаемую лишь храпом уснувшего где-то в углу подвыпившего слуги.

С утра я проснулся поздно, умывшись и одевшись я велел собрать ближний круг в кабинете — том самом, где еще недавно сидел Дмитрий, окруженный своими польскими советниками. Здесь, вдали от шума и показного веселья, воздух казался густым и тяжелым.

Спустя час, за столом, подперев головы руками, сидели мои воеводы и бояре: хмурый Воротынский, бледный после пира, но собранный Власьев, степенный Волынский, Хованский и Одоевский. Рядом, у стены, встали дед Прохор, дядья Олег и Поздей. Елисей примостился в углу, готовый доложить о том, что творится за стенами Кремля, рядом сидел Василий. А отдельно от всех Скопин-Шуйский.

Лица у всех были озабоченными, усталыми. Они смотрели на меня, ожидая, что я скажу. Я обвел их тяжелым взглядом.

— Пировать мы мастера, — начал я тихо, но голос мой прозвучал в тишине кабинета неожиданно резко. — А теперь пора и о делах подумать. Москва встречала нас колоколами, да только не все здесь ладно. Рассказывайте, что стряслось, пока мы воров гоняли.

Первым слово взял Афанасий Иванович Власьев. Его лицо, обычно гладкое и невозмутимое, было изрезано морщинами беспокойства.

— В казне по-прежнему не много. А стрельцы, что здесь остались… — он понизил голос. Ропщут. И слухи ходят нехорошие… мол, денег нет, и не будет, пока царя нового не выберут.

Я стиснул зубы. Без денег любая власть — лишь тень.

— Слухи… — мрачно подхватил дед Прохор, не поднимая глаз от стола. — Еще один слух по Москве гуляет, Андрюша. Будто Василий Шуйский в подклете не от ран помер… а помогли ему. По твоему тайному приказу.