Я слушал их. Это был единственный выход — забрать у врагов, чтобы наполнить казну и отблагодарить верных. Путь опасный, но другого не было.
— А как быть с племянником их, с князем Михаилом Васильевичем? — осторожно спросил Волынский. — Со Скопиным-Шуйским?
— Скопин не его дядья, — сказал я твердо. — В нем стать воина. Такими людьми не разбрасываются. Его мы не тронем. Наоборот. Я сам с ним поговорю. А пока надо готовить людей. По всем подворьям Шуйских и их подельников метлой пройтись.
В этот самый момент дверь отворилась, и в кабинет, чеканя шаг, вошел дядя Поздей.
— Княже. Бояре, — коротко кивнул он. — Гнездо иезуитов на посольском подворье взято. Шестеро иезуитов, включая их главаря, схвачены. Ждут твоего слова.
Не успел я ответить, как дверь снова распахнулась, и в палату вбежал бледный стольник.
— Княже, беда!
— Говори, — кивнул я ему.
— Царица-инокиня Мария Нагая у тела покойного государя! Плачет в голос и клянет тебя! Кричит, что это ты государя погубил, чтобы трон себе забрать! Челядь сбежалась, слушает…
Я сжал кулаки.
«Одно к одному. Старая лиса решила ударить в самый сложный момент».
— Это нужно прекращать, — сказал я, поднимаясь.
Я посмотрел на деда и дядю Олега.
— Идемте. Пора поговорить с «убитой горем» матерью.
Глава 14
Мы шли по гулким дворцовым переходам. Мои шаги были твердыми, за мной топали дед Прохор и дядя Олег с Поздеем. Моя молчаливая решимость, казалось, заставляла встречных слуг испуганно жаться к стенам. Я принял решение. Хватит полумер. Хватит играть в доброго боярина, задрали! С волками, как говорится, нужно выть по-волчьи. И сегодня эта волчья стая Нагих услышит мой рык.
Чем ближе мы подходили к царской опочивальне, тем громче становились рыдания и причитания. Когда мы вошли, я увидел тщательно разыгранное представление. В полумраке комнаты, освещенной лишь лампадами и оплывшими свечами, на высоком ложе под парчовым покрывалом лежало тело Дмитрия. Воздух был тяжел от запаха ладана, воска и чего-то еще — сладковатого запаха тлена. У ложа на коленях, в черной иноческой рясе, заламывая руки, билась в истерике Мария Нагая.
Она была еще не стара, но годы, проведенные в монастырской ссылке, и вечная обида и злость на весь мир оставили на ее лице глубокие следы. Сейчас ее платок сбился, седеющие волосы выбились из-под него, лицо было красным и мокрым от слез, но глаза… глаза горели сухим, яростным, абсолютно не скорбным огнем. Это был огонь ненависти и расчета. За ее спиной, мрачные как тучи, стояли ее братья: Михаил и опухший от пьянства Григорий, — всем своим видом изображая скорбь и праведный гнев. И самое главное — в углу, пытаясь совершать заупокойные молитвы, но явно сбитый с толку этим представлением, стоял бывший патриарх Иов. Вокруг, боясь подойти ближе, сгрудилась толпа дворцовой челяди, со страхом и любопытством впитывая каждое слово.