Увидев меня, Мария Нагая вскочила, ее движение было по-змеиному быстрым.
— Вот он, душегубец! — пронзительно закричала она, указывая на меня дрожащим пальцем. — Пришел полюбоваться на дело рук своих! Кровиночку мою извел! На крови сына моего на трон взойти хочешь, волк Старицкий!
Я не стал вступать с ней в перепалку. Вместо этого обвел тяжелым взглядом толпу челяди.
— Всем вон! — Голос мой прозвучал негромко, но властно и эхом разнесся по палате. — Оставить лишь родню покойного и отца Иова! Мои дядья и дед, не дожидаясь повторного приказа, сделали несколько шагов вперед, и толпа, не смея ослушаться, поспешно ретировалась, пятясь к дверям. Вскоре в опочивальне остались только мы.
Я медленно подошел к Марии Нагой, глядя ей прямо в глаза.
— Перестань, инокиня, — тихо, но так, чтобы слышали все, произнес я. — Твой сын, царевич Дмитрий, умер еще в Угличе. Младенцем. И ты сама это знаешь лучше всех.
Нагие остолбенели от такой прямоты. Иов замер, прекратив молитву, да и дед с дядьями начали переглядываться и корчить друг другу рожи.
— Что ты несешь, щенок⁈ — взвизгнула Мария. — Да как ты смеешь хулу возводить⁈
— Я смею, — оборвал я ее. — А вот ты смеешь обвинять меня в убийстве царя, когда сама виновата в гибели своего истинного сына? Сама его в ненависти ко всем растила, сама и не углядела! А теперь, когда этот самозванец мертв, снова пытаешься разыграть карту убитой горем матери? Ты сама назвала его сыном! Перед всей Москвой! Зачем? Власти захотела? Вернуться из монастыря, снова стать царицей-матерью? Была дурой, когда сына своего не уберегла, дурой и осталась, когда на эту авантюру с лжецом пошла!
— Да как ты смеешь, пес⁈ — не выдержал Гришка Нагой, который до этого лишь злобно сопел, и, выхватив саблю, бросился на меня. Я этого ожидал. Не делая ни шагу назад, просто ударил его кулаком в лицо. Коротко, жестко, без замаха. Гришка охнул, из носа его хлынула кровь, и он мешком осел на пол. Афанасий Нагой отшатнулся.
— Ты кем себя возомнил, пьянь? — прошипел я, глядя на поверженного Михаила. — Достал уже со своей спесью. Еще раз сунешься — башку отрублю, и род твой не поможет.
В наступившей звенящей тишине раздался сухой голос Иова.
— Довольно! — Старец медленно поднялся, опираясь на посох. — Перед телом усопшего и перед лицом Господа негоже чинить распрю и проливать хулу! Государыня, уйми свою скорбь и гнев, ибо ведут они лишь к новой смуте. А ты, князь, укроти ярость свою, хоть и справедливую. Не время для суда, время для молитвы.
Слова Иова подействовали на Марию отрезвляюще. Она посмотрела на поверженного, скулящего брата, на мое непроницаемое лицо, на суровые лица моих дядьев и деда, и поняла, что проиграла. Ее публичное представление провалилось. Она замолчала, лишь тяжело дыша и метая на меня полные ненависти взгляды.