А прямо между ними стоял невозмутимый Елисей. Вокруг него, приплясывая и кривляясь, скакала вся ватага скоморохов, которая подзуживала казаков.
Я остановил коня, прислушался и сквозь ругань и визг дудок до меня донеслись обрывки этого «диалога».
— Да я тебя, пса, на ремни порежу! — ревел дюжий бородатый казак в красной шапке, очевидно, их десятник.
— Ой, поре-е-ежет! — тут же взвизгнул главарь моих скоморохов, прячась за спину Елисея и комично дрыгая ногами. — Гляди, робята, какой грозный! А чего ж ты такой грозный, а твой-то «царевич» — в кустах?
— Наш государь в своем стане! — рявкнул другой казак. — А ты, пес смердящий, сейчас у меня плясать будешь на сабле!
— В стане? Ой, врешь! — тут же подхватил другой скоморох, ударяя в бубен. — Нам-то сказывали, что он, как про князя Андрея да про войско его услыхал, так уже под Тулу деру дал! А вас, сиротинушек, тут бросил, помирать за него!
— Эх, плакать буду по вам, горевать буду Бедные вы, бедные сиротинушки, — затянул рыжий Ивашка.
Казаки взревели, хватаясь за оружие, и, казалось, готовы были броситься в драку.
Стрельцы хохотали, хлопая себя по коленям. Это было полное, абсолютное унижение вражеских парламентеров.
— Елисей! — прорычал белый от злости Воротынский, не в силах больше терпеть этот позор. — Прекрати немедленно! Это… это бесчестно!
Глава 22
— Почему же бесчестно, князь? — невозмутимо ответил Елисей. — Гости получают тот прием, которого заслуживают.
Я смотрел на эту сцену, и во мне боролись два чувства. Старый воевода Воротынский был прав: по всем законам воинской чести так с парламентерами, пусть и вражескими, не поступают. Это был балаган, порочащий честь государева войска. Но и Елисей был прав: его методы, пусть и нечистые, работали. Он сеял именно то, что было нужно — сомнение, страх и презрение к их предводителю. Простой силой этого не добиться.
Поняв, что должен прекратить этот хаос, но не для того, чтобы его остановить, а для того, чтобы возглавить и направить в нужное русло. Превратить балаган в спектакль одного актера. Мой спектакль.
Я выехал вперед.
— Пошутковали и будя, — произнес я спокойно, но мой голос прорезал шум, как нож масло.
Балаган мгновенно стих. Скоморохи шарахнулись в стороны. Елисей молча отошел за мою спину. Казаки, до этого изрыгавшие проклятия, осеклись и с недоумением уставились на меня.
Я не спеша направил Черныша вперед. Подъезжая, я внимательно разглядывал их. Десяток всадников на низкорослых, жилистых степных лошадях. Сами казаки были под стать своим коням: дикие, обветренные лица, прожженные солнцем и морозом. У некоторых головы были бриты наголо, оставлены лишь длинные, закрученные за ухо чубы-оселедцы, а с загорелых лиц свисали густые усы. Одеты они были кто во что горазд: один в потертом татарском халате, другой — в добротном кафтане, явно снятом с убитого, третий — в простой рубахе, подпоясанной дорогим персидским кушаком. Вооружение тоже было пестрым: кривые сабли, ружья, у двоих за поясом торчали пистоли. Они смотрели на меня с наглой, разбойничьей уверенностью.