И я, дойдя до Черныша, запрыгнул в седло.

И отдал приказ своей свите возвращаться к войску, что уже раскидывало шатры под стенами города. Когда повернул коня, ко мне поспешно подбежал Савка Кожица. Он буквально вцепился в мое стремя, его лицо было полно восторга и страха.

— Андрей Володимирович, позволь проводить! Прошу тебя!

— Поехали, Савка. — и ему тут же уступил коня Викша.

Мы двинулись сквозь ликующую толпу, которая расступалась перед нами, как море. Выехали из ворот Нижнего Посада и направились к нашему лагерю. Рев города остался за спиной, сменившись деловитым шумом пятитысячного войска, обустраивающегося на ночлег.

Только сейчас, вырвавшись из этой бурлящей толпы, я позволил себе сбросить напряжение. Снял шлем, подставляя лицо прохладному вечернему ветру.

— Ну, рассказывай, друг, — перешел я на простой, человеческий тон, обращаясь к Савке, что ехал рядом. — Как сам-то? Торговля вся встала поди? И как… семья? Братья твои? — последний вопрос я задал с особым смыслом.

Савка на мгновение помрачнел, вспоминая тяготы осады, но потом его лицо прояснилось, и он хитро усмехнулся.

— Семья, слава Богу, в целости. А браты мои… — он поймал мой взгляд и усмехнулся еще шире, — … они шелковые стали. Куда вся спесь девалась! Всю осаду рядом со мной на стенах стояли, мое слово — для них теперь закон. А торговля идет по тихой, по реке в основном, по дорогам все же опасаемся.

Я с удовлетворением кивнул.

Этот разговор, видимо, придал Савке смелости. Он видел, что я помню о нем, что он для меня не просто купец, а нечто большее.

Мы въехали в лагерь. Вокруг кипела работа. Стрельцы спешно ставили шатры, конники расседлывали уставших коней, шел дым от костров. Организованный, деловой хаос. Но поверх этого рабочего шума я вдруг услышал совсем другое.

Со стороны дозоров, что выходили в поле лицом к казачьим острожкам, неслись злые крики, отборная ругань, а поверх всего этого взрывы громкого, издевательского хохота и пронзительный, изводящий душу визг скоморошьей дудки.

Я нахмурился.

— Что там еще за балаган? — прорычал дядя Олег.

— Поехали, посмотрим, — решил я, направляя коня на шум. Свита и ошеломленный Савка последовали за мной.

Протиснувшись сквозь толпу хохочущих стрельцов, мы выехали на открытое место у линии дозора и увидели картину, достойную кисти безумца.

С одной стороны у наших спешно возводимых укреплений стоял багровый от злости князь Воротынский. Рядом с ним Скопин-Шуйский, все с руками на эфесах сабель.

Напротив, метрах в пятидесяти, в чистом поле замер десяток казаков. Их лошади гарцевали, а сами они, красные от ярости, изрыгали проклятия, потрясая нагайками.