— Любо!
И тут же его подхватили сотни голосов. Казаки, еще мгновение назад бывшие пленниками, с яростью накинулись на своих бывших предводителей. Несколько коротких, страшных мгновений — и все было кончено.
Я дождался, пока стихнут последние крики, и снова поднял руку.
— Те, кто выбрал жизнь и службу, — целуйте крест!
И они, толкаясь и падая, бросились вперед, к отцу Викентию, которого я заранее велел привести из города. Они целовали крест, землю, мои стремена, кричали о верности и просили прощения.
В Нижний Новгород мы входили под колокольный звон всех церквей. Это был триумф. Впереди, в пышных одеждах, ехал я. За мной — мои воеводы и войска. А в центре колонны, в телеге, закованный в цепи, трясся бывший «царевич Петр» — главное доказательство моей победы.
Народ высыпал на улицы, забрасывая нас цветами и шапками, крича здравницы. На той самой паперти у церкви Иоанна Предтечи меня встречали Кузьма Минин и воевода Акинфиев.
Я спешился и поднялся по ступеням. Глядя на ликующую толпу и на свое огромное войско, заполнившее всю площадь, я чувствовал не только радость победы, но и еще больше ответственности.
Один пожар потушен, — думал я, принимая поклоны. — Теперь у меня есть войско, есть слава победителя и есть живой самозванец в цепях. Пора возвращаться в Москву. А там — и царя выбирать.
Глава 25
Но толпе было мало моих слов о победе. Им нужно было зрелище. Им нужно было растоптать свой страх.
— Елисей! — крикнул я, и мой голос легко перекрыл шум толпы. — Тащи его!
Елисей, оскалившись, кивнул. Он, подхватив двух стрельцов, нырнул к телеге, где под рогожей трясся пленник. Толпа замерла, когда к позорному столбу, что издревле стоял на Торгу для воров и мошенников, поволокли человека. Это был он. «Царевич Петр».
С него сорвали богатый, но уже изорванный и грязный кафтан, оставив в одной холщовой рубахе. Он упирался, что-то мычал, но крепкие руки моих воинов быстро прикрутили его веревками к столбу. Двое стрельцов с бердышами встали по бокам, чтобы толпа его не растерзала.
Мгновение на площади стояла мертвая тишина. Тысячи глаз смотрели на того, кто еще вчера был их смертным ужасом, кто жег их села и грозил городу.
А потом какая-то старуха в черном платке, вся сморщенная от горя, сделала шаг вперед и с ненавистью швырнула в него ком мерзлой грязи.
— Ирод! — взвизгнула она. — За сыночка моего!
И площадь взорвалась. Словно прорвало плотину. Это был не крик — это был рев!
— Смерть вору! — На кол его! — Душегубец!
В «Петра» полетело все, что попадалось под руку: гнилье с торговых лотков, комья навоза, камни с мостовой. Он дергался у столба, пытаясь увернуться, закрывая лицо руками, но град ударов был беспощаден. Это было публичное, ритуальное уничтожение символа их страха.