Елисей комично сложил руки в мольбе, а один из его ряженых, что были неподалеку, тут же заиграл жалобную, заунывную мелодию.

— Ой, казаченьки-дураченьки! — заголосил Елисей, пародируя голос плакальщицы. — А чего ж вы сидите? А царевна-то ваша… — Он сделал страшные глаза. — Борода-а-а-тая! Давно уж в Москве, в тереме сидит, князя нашего дожидается!

Воины, бывшие свидетелями этой сцены, грохнули от смеха, хлопая себя по коленям. Даже Кузьма Минин, крякнул в кулак и покачал головой, пряча улыбку.

Я покосился на князя Воротынского. Старый воевода сидел с каменным лицом, поджав губы. Он явно не одобрял этот балаган. Я наклонился к нему, протягивая кубок.

— Что хмуришься, князь Иван Михайлович? Не по душе тебе победа?

Воротынский тяжело вздохнул, но кубок взял.

— Победа… она победа и есть, — проворчал он и одним махом осушил его. — Хоть и не по по-воински это. Шутками да балаганом… — Он поморщился, глядя на кривляющегося Елисея. — Но, признать надо, вышло.

Он нехотя поднял свой кубок:

— За победу.

— За победу, князь, — кивнул я, чокаясь с ним. — Главное — она есть.

Не успел я поставить кубок, как ко мне тут же пододвинулся Скопин-Шуйский. Его молодые глаза горели азартом, лицо раскраснелось. Он, в отличие от Воротынского, был в полном восторге от произошедшего.

— Княже! А загон-то! А засада! — заговорил он быстро, понизив голос, чтобы его не слышали скоморохи. — Это ж… чистое искусство! Мы их гнали, как лис в силок! Они и не поняли, как в мешок влезли! А как Василий с Агапкой их у завала встретили… Ах! Я такого и в ратных книгах не читывал!

— Рад, что ты оценил, Михаил Васильевич, — улыбнулся я. — Силой не всегда возьмешь. Иногда… нужна наковальня, чтобы молоту было куда бить.

Я поднял свой кубок, обращаясь ко всем:

— За моих воевод! За князя Скопина-Шуйского, что гнал врага! За Воротынского, что огнем его припечатал! За людей моих верных! За вас, нижегородцы, что город отстояли! Пьем до дна!

Пир ревел и гудел. Я пил со всеми, хлопал по плечам десятников, благодарил воинов. Они должны были видеть — их князь празднует вместе с ними, он один из них.

«Пейте, — думал я, глядя на их разгоряченные, счастливые лица. — Пейте, пока можно. Вы заслужили».

Рассвет пробивался в палаты воеводы Акинфиева холодным, серым светом. В горнице, где еще несколько часов назад гремел пир, стояла тишина, пахло остывшим воском, пролитым медом и смрадом пьяного сна.

Я с трудом разлепил веки. Голова гудела, как набатный колокол, во рту стоял кислый привкус.

«Ох, отгуляли…» — промелькнуло в голове. Я сел на лавке, свесив ноги, и потер виски, пытаясь собрать мысли в кучу. Праздник кончился. Наступило похмелье. И не только от хмеля.