Я подошел к слюдяному оконцу и посмотрел на улицу. Город только просыпался. Но мой взгляд был прикован не к нему, а к дальнему полю за стенами посада. Туда, где, в острожке сидели пленные. Две тысячи человек, и ждали своей участи.

«А теперь что? — Я мрачно усмехнулся. — Радовался, что войско у меня прибавилось. И что мне с этой оравой делать?»

Я отошел от окна и начал мерить шагами холодную палату. Варианты были один хуже другого.

«В Москву их не потащу, — размышлял я, — это не армия, а арестантский этап. Они рано или поздно бузить начнут, да еще и разбегутся, как только первый лес увидят. Их тут и конвоировать-то толком некем, у меня самого войско невелико».

Я скрипнул зубами.

«Оставить здесь? Акинфиев с Мининым меня первыми же на вилы подымут».

Оставалось последнее. Простое и страшное.

«Перебить всех? — Я замер. Лицо мое помрачнело. — Не по-христиански… да и глупо. Две тысячи сабель на дороге не валяются. Это ресурс. Но как его, к черту, использовать?»

Я резко развернулся. Решение нужно было принимать сейчас, пока этот «ресурс» не опомнился и не начал бунтовать.

«Им нужен не кнут. Им нужна надежда. И твердая рука».

— Ивашко! — рявкнул я, распахивая дверь. Сонный холоп, дремавший на лавке у входа, тут же подскочил.

— Живо! Зови ко мне воевод! Думать будем!

Через час в палату, один за другим, вошли мои воеводы. Головы у всех гудели после вчерашнего пира, но лица были серьезны. Первым, тяжело крякнув, на лавку опустился князь Воротынский. За ним — молодой и сосредоточенный Скопин-Шуйский. Дядя Олег, Василий и Елисей остались стоять.

Я не стал ходить вокруг да около.

— Там, на поле, почти две тысячи пленных казаков, — начал я, не оборачиваясь от окна. — Две тысячи сабель. И две тысячи голодных ртов. Что делаем с ними, воеводы?

Воротынский хмуро погладил бороду. Ответ у него был простой, как удар бердышом.

— Казнить! — рявкнул он, не задумываясь. — Всех атаманов, что еще живы, — на кол. А из простых — каждого десятого в петлю. Для острастки. Остальных — в холопы, и разослать по монастырям, грехи замаливать. Дабы страх в них поселить и другим ворам неповадно было!

— Да что с ними возиться-то? — не согласился дядя Олег. Он был воином, а не тюремщиком. — Разоружить донага да отпустить на все четыре стороны. Пусть идут, куда хотят. Нам с ними возиться — только время терять да припасы на них тратить.

Я посмотрел на Скопина. Он единственный, кто молчал, обдумывая.

— Они воины, хоть и воры, — наконец произнес он. — Рубить головы тысячам — расточительство. Отпускать — глупость, они через месяц в новую ватагу собьются. Может, отобрать лучших? Тысячу-полторы, кто помоложе да покрепче, и влить в наши полки? Остальных отпустить.