Я смотрел на это. Не на жалкого самозванца, а на толпу. Я давал им выплеснуть ярость, давал им почувствовать, что кошмар кончился, что власть и справедливость вернулись на эту землю. И эта власть — я.
Рядом со мной стоял Кузьма Минин. Он не участвовал в общем «веселье», но и не отводил взгляда. Его суровое лицо было непроницаемо. Он смотрел то на толпу, то на меня.
Воевода Акинфиев, бледный, вытер пот со лба.
— Княже… — начал он, — может, хватит? Растерзают ведь…
Я медленно повернул к нему голову.
— Они заслужили это, воевода. Они отстояли город. Пусть растопчут свой страх, — усмехнулся я.
Минин, услышав это, медленно кивнул.
— Порядок будет, — тихо, будто про себя, произнес Минин.
— Будет, Кузьма, — так же тихо ответил я, глядя, как толпа, устав от ярости, начинает понемногу успокаиваться. — Теперь будет.
Спустя полчаса самозванец превратился в бесформенную, стонущую груду грязи, я кивнул Воротынскому.
— Хватит. Уберите его. Живым. Он мне еще нужен. — А теперь, воеводы, — пировать. Мы заслужили.
Вечером палаты воеводы Акинфиева гудели, как растревоженный улей. После крови и напряжения утреннего боя, людям требовалась разрядка. И они ее получили.
Тяжелые дубовые столы ломились от простой, но сытной еды — жареного мяса, пирогов, рыбы и целых гор хлеба. Хмельной мед и пиво лились рекой. В палатах было жарко, пахло потом, дымом, пролитым медом и той особой, ни с чем не сравнимой эйфорией победы.
Я сидел во главе стола. По правую руку — хмурый, но довольный Воротынский и молодой, воодушевленный Скопин-Шуйский. По левую — дядя Олег. Рядом с ними, почетными гостями, расположились главные люди города, воевода Акинфиев, который не переставал суетиться, следя, чтобы мой кубок не пустел.
Я пил вместе со всеми, смеялся их шуткам, отвечал на тосты. Я должен был быть с ними — не только как воевода, но и как свой, как князь-победитель, разделивший с ними и опасность, и триумф.
— А видали, а⁈ — взревел дядя Олег, ударив по столу так, что подпрыгнули чаши. Он был в своей стихии. — Мы ж, почитай, и сабли-то достать не успели, как они в первом острожке сами себя на ремни резать начали! Испужались! — Он громко, заразительно расхохотался. — Одного нашего слова испугались! Княжеского слова!
Палату взорвал одобрительный гул и хохот. Я улыбнулся и поднял кубок, принимая эту топорную, но действенную лесть.
— Да что там дым! — тут же вскочил на лавку Елисей, уже изрядно захмелевший. Рядом с ним тут же выросла его ватага скоморохов, которых я тоже велел пустить на пир. — Вы бы видели, как мы их увещевали!