Не успел никто ответить, как в центр лагеря на взмыленном коне влетел всадник из дозора Скопина. Он соскочил на землю, едва не упав.
— Княже! — выдохнул он. — Отряд! От стана воровского! Прямо к нам скачут!
Мы поспешили к краю лагеря, на тот самый холм, откуда я вчера наблюдал за врагом. И действительно, из утренней мглы медленно, но уверенно к нам приближался небольшой, но богато одетый отряд. Это были не оборванные разбойники, а люди в бархатных кафтанах, на дорогих аргамаках. Это была официальная делегация.
Отряд остановился на расстоянии полета стрелы. Вперед, в одиночестве, выехал их глашатай. Он откашлялся и, выпрямившись в седле, крикнул зычным, наглым голосом, который разнесся по всему замершему лагерю:
— Царевич Петр Федорович, сын государя Федора Иоанновича, прибыл на переговоры с князем Старицким по его приглашению!
Глава 23
За считанные мгновения тишина сменилась лязгом оружия, ржанием встревоженных коней и глухими командами сотников.
— Одежды давай, вон те — коротко бросил я слуге, возвращаясь в шатер и указывая на богато отделанные серебром и золотом кафтан. Сегодня будет не битва, а представление. И я должен выглядеть соответственно.
Пока он торопливо помогал мне одеться, полог шатра с треском распахнулся, и внутрь, один за другим, ворвались мои воеводы — Воротынский, Скопин, дядя Олег и Бутурлин все уже в доспехах, с хмурыми, заспанными лицами.
— Что там? — бросил я, не оборачиваясь.
Вперед выступил Воротынский, его лицо было маской мрачной решимости.
— Он приехал, княже. Самозванец. Как и сказал глашатай.
— Схватить его! Немедленно! — тут же рыкнул дядя Олег. — Он сам пришел в ловушку!
— Верно! — поддержал его Воротынский. — Какое княжеское слово может быть дано вору и государственному преступнику? Схватить и на кол!
— Нельзя, княже, ты дал слово! — возразил Скопин-Шуйский, его молодое лицо было серьезным и бледным. — Нарушишь его — и вся Русь скажет, что твоему слову грош цена. Ни один атаман, ни один перебежчик больше никогда не поверит тебе.
Спор разгорался, наполняя тесный шатер яростным шепотом. Я молча слушал, пока слуга застегивал последнюю пряжку.
— Тихо! — сказал я. Не громко, но так, что все мгновенно замолчали.
Я повернулся к ним, уже полностью облаченный в одежды.
— Я дал слово. И я его сдержу. Он пришел, и он уйдет живым.
Воротынский хотел было возразить, но я поднял руку.
— Но говорить мы будем на моих условиях.
Я повернулся к Бутурлину.
— Василий. Стол, что готовили с вечера. Поставьте на поляне, под теми дубами. И вина лучшего, в серебряных чашах. Примем «гостя» на свежем воздухе. Пусть все видят.