Их процессия остановилась перед моим столом. «Петр» окинул взглядом роскошный стол, затем меня, и выжидательно ухмыльнулся, ожидая приглашения.

Тишина стала тяжелой, звенящей. Я молчал. Я смотрел на него, как на диковинного зверя. Затем, не говоря ни слова, я медленно сделал широкий, приглашающий жест рукой, указывая на яства — на жареных лебедей, на икру, на полные чаши с вином.

Жест был понятен: «Угощайтесь».

Но я не предложил им сесть. Лавок для них не было.

Ухмылка сползла с лица самозванца. Он оглянулся. Его атаманы в бархате растерянно переминались с ноги на ногу. Те, что в рубахах, хмурились, не понимая, в чем дело. Они пришли как равные, как сторона переговоров, а их заставили стоять, как холопов, перед сидящим господином.

По рядам моих воинов, стоявших в круге, пронесся тихий, жестокий смешок.

Самозванец понял, что я не предложу ему сесть. Теперь, чтобы не потерять лицо окончательно перед своими людьми и сотнями моих, он должен был говорить первым.

И я ждал.

Он вдохнул побольше воздуха, расправил плечи и решил, что лучшая защита — это нападение.

— Что ж, княже Старицкий, не рад гостю? — громко, на публику, начал он, пытаясь изобразить насмешливую царскую интонацию. — Или стол твой так хорош, что только для тебя одного?

Не дожидаясь ответа, он повернулся к моим воинам, что стояли в живом круге, и заговорил с показной скорбью, как актер на сцене.

— Скорблю я великой скорбью о безвременной кончине дяди моего, государя Дмитрия Ивановича !

Он сделал драматическую паузу.

— Но ничего! Народ со мной! И скоро я сяду на престол отчий в Москве и отомщу за кровь родную!

А затем он снова резко развернулся ко мне, и его лицо исказила злоба. Он ткнул в мою сторону пальцем.

— Но до меня дошли слухи, что твои скоморохи и холопы хулу на меня возводят и смуту в моем войске сеют! Я требую, чтобы ты выдал их мне для справедливого наказания, как подобает верному слуге истинного государя!

Он закончил, гордо вскинув подбородок, уверенный в силе своих слов. А я сидел и молча смотрел на него. Я просто диву давался этой смеси непроходимой глупости и безграничной наглости .

Требует? У меня? В моем лагере, окруженный моими полками? Он жалуется, что мои скоморохи сеют смуту в его войске, и думает, что это — сильная позиция для переговоров?'

Я смотрел на него, и гнев сменялся почти весельем. Мне даже не нужно было ничего придумывать. Этот наглый дурак сам рыл себе могилу. И делал это публично.

В наступившей тишине я медленно, с легким скрипом, отодвинул свое тяжелое резное кресло откинулся.

Я не стал повышать голос. Я говорил тихо, почти лениво, как говорит учитель с неразумным учеником, но в мертвой тишине поляны каждое мое слово разносилось до самых дальних рядов.