Воеводы замерли в полном недоумении. Пир? На улице? На глазах у всего войска? Они смотрели на меня, как на безумца. Они не понимали. Но скоро поймут.

— Ступайте, — закончил я.

Я вышел из шатра спустя десяток минут и направился к поляне под старыми дубами, где уже суетились мои люди. Воеводы, молчаливые и хмурые, были уже там. Они не понимали моего замысла, но подчинялись и это было прекрасно. Значит мне верят, значит у меня есть определенный кредит доверия.

На поляне, под сенью раскидистых ветвей, стоял один-единственный стол, накрытый богатой скатертью и заставленный серебряной посудой, кубками и лучшими яствами, что нашлись в нашем обозе. А вокруг не было ничего. Ни скамей, ни стульев, ни других столов.

Я сел во главе стола, в резное кресло, что принесли из моего шатра. Мои воеводы — Воротынский, Скопин, дядя Олег, Одоевский — встали за моей спиной, как стена из стали и суровых лиц. По моему приказу, несколько сотен воинов образовали вокруг поляны широкий, молчаливый круг. Я поднял взгляд — и увидел, что на стенах Нижнего города, как муравьи, высыпали горожане, жадно наблюдая за происходящим. Сцена была готова.

— Едут, — раздались крики. Круг моих воинов расступился, создавая живой коридор. У них приняли поводья и повели вперед.

Впереди шел он. Самозванец. На нем был шитый золотом бархатный кафтан, явно с боярского плеча, на поясе — сабля в драгоценных камнях. Он шел с наглой ухмылкой, пытаясь изображать царственное величие, но походка выдавала в нем не государя, а казачьего атамана — упругая, чуть вразвалку.

За ним следовало его сопровождение, человек тридцать, и зрелище они представляли диковинное. Двое-трое, как и их предводитель, щеголяли в награбленном шелке и бархате. Но большинство, напротив, выставляли напоказ свою «народность» и «простоту». Они шли в простых холщовых рубахах, босые или в сапогах, демонстративно выставив на груди большие кресты. Они кичились своей бедностью, играя роль святых воинов, пришедших за правдой.

Я смотрел, как они входят в эту арену, и видел все насквозь: вот воры, дорвавшиеся до добычи, а вот — фанатики или хитрые актеры.

Но стоило приглядеться, и вся эта мишура осыпалась. Кафтан был «Петру» чуть тесноват в плечах, а руки, что он держал на поясе, не были белыми и холеными. Это были руки воина и всадника — широкие, с въевшейся грязью под ногтями и старыми белесыми шрамами на костяшках. Лицо — молодое, лет двадцати пяти, с небольшой бородкой. И глаза. Дерзкие, черные, бегающие глаза, в которых не было ни царского величия, ни родовой спеси.