Я выехал на Черныше, остановившись перед ними. Рядом застыли дед, дядя Олег, Воротынский и Скопин-Шуйский. Я дал тишине повиснуть, давая их страху как следует настояться.

— Казаки! — Мой голос ударил по площади, как кнут. Сотни голов в ужасе вжались в плечи.

— Вы пришли на эту землю как воры! — продолжал я, мой голос чеканил каждое слово. — Вы жгли села, грабили, убивали людей православных. На вас великая вина и смертный грех!

По толпе прошел низкий, полный ужаса стон.

— За это по закону Божьему и государеву — вам одна дорога! — Я указал саблей в сторону стены, где уже готовились виселицы.

Я сделал паузу, глядя, как страх на их лицах сменяется животным отчаянием. Кто-то завыл в голос, кто-то начал бить поклоны прямо в грязь.

— Но я обещал вам милость!

Гробовая тишина, звенящая, неверящая, повисла над площадью. Казаки замерли, боясь дышать.

— Однако милость без искупления не бывает! — возвысил я голос, переходя от кнута к прянику. — Как святые отцы накладывают на грешника епитимью, дабы он трудом и молитвой спас душу свою, так и я, князь Старицкий, даю вам дело! Один год! — Я поднял палец. — Вы будете нести службу там, куда я укажу. Каждому будет определено его дело!

Я дал пару мгновений, дабы они поняли, о чем я говорю.

— Кто этот год отслужит честно, кто докажет делом, а не словом, что раскаялся, — тот получит полное прощение. А тот, кто особо себя проявит, — станет служивым человеком, получит землю и жалованье!

И, чтобы добить их окончательно:

— А кто не захочет служить мне после искупления — вольному воля. Через год отпущу на все четыре стороны. Неволить не будем!

Тишина была такой, что слышно было, как фыркает мой конь. Они не верили. Они ждали смерти, а им предложили жизнь, землю и службу.

И тут один из казаков.

— Княже-батюшка! Милостивец! — взвыл он, и в его голосе были настоящие слезы. — Жизнь даровал!

И в ту же секунду они взорвались. Это был не радостный крик, а какой-то звериный, надрывный, истеричный вой облегчения.

— Вот только, среди вас есть, те кто на плевали на законы божьи и христианские, бесчинствовали словно лютые звери, — и я кивнул Елисею. Который стоял среди войск с готовой сотней стрельцов они тут же начали хватать, небольшую группу казаков, которых было не больше тридцати.

— Я князь Андрей Володимирович, воевода войска православного приговариваю их к смерти здесь и сейчас.

Казаки же которых тащили к виселицам, орали и сопротивлялись, но куда уж им. Через пару минут, они уже все болтались в петле.

Весь день в Нижнем Новгороде прошел в лихорадочной суете. Пока воеводы, следуя моим приказам, делили пленных казаков на группы, я решал вопросы снабжения. Нельзя было просто так выпнуть полторы тысячи голодных ртов в дальний путь.