— Что за чертовщина? — прорычал дядя Олег, его лицо выражало полное недоумение. — Сами себя режут, что ли?

Я вглядывался в сторону острожка, пытаясь понять происходящее. Звуки боя внутри не стихали, а, наоборот, разгорались с новой силой. Казалось, будто внутри этого деревянного котла кипела яростная, беспощадная драка.

— Они грызутся, — с мрачным удовлетворением произнес Елисей. — Одни хотят сдаться, другие — биться.

Шум внутри острожка вдруг достиг своего пика, а затем резко оборвался, сменившись отдельными криками и глухими ударами. И тут тяжелые, наспех сколоченные ворота острожка со скрипом подались внутрь и медленно распахнулись.

Мои воины напряглись. Стрельцы вскинули самопалы, пушкари поднесли зажженные фитили к орудиям. Но из ворот высыпала не атакующая лава, а грязная, окровавленная толпа казаков. Они были без оружия. Многие ранены. Они выходили, спотыкаясь, и падали на колени.

Из толпы отделился один — дюжий бородатый казак с перевязанной тряпкой головой. Он высоко поднял над головой нательный крестик и, шатаясь, пошел в нашу сторону.

— Вот те раз, — только и выдохнул кто-то у меня за спиной.

Парламентер остановился в двадцати шагах, рухнул на колени и прохрипел, чтобы слышали все:

— Князь-батюшка! Андрей Володимирович! Правда твоя! Юшка-вор нас обманул, на погибель вел! Несогласных мы порубили, а атаманов-душегубов, что села жгли, — вот они! — Он махнул рукой в сторону ворот, где уже вытаскивали с десяток связанных и изрядно побитых казаков. — Сдаемся на твою милость! Готовы крест целовать и служить тебе верой и правдой!

Я сидел на Черныше, ошарашенно глядя на эту картину.

«Охренеть… — промелькнуло в голове. Я-то готовился к кровавой бане, а они мне тут самообслуживание устроили». Мой хитроумный план сработал даже лучше, чем я ожидал. Страх и сомнения, посеянные накануне, дали свои кровавые всходы.

— Не верится что-то, — пробурчал недоверчиво Воротынский. — Может, хитрость какая?

— Какая уж тут хитрость, — усмехнулся я, приходя в себя. — Просто они выбрали жизнь. — Я выехал вперед, и тысячи глаз — моих воинов и сдавшихся казаков — устремились на меня.

— Оружие — на землю! Все! — Голос мой прозвучал твердо и властно. — Елисей, Ивашка! Принять сдачу! Всех обезоружить, раненым помочь. Атаманов — в колодки!

Мои десятники с людьми тут же ринулись исполнять приказ, наводя порядок среди сдавшихся.

— Запереть их обратно в острожке, — продолжал я отдавать распоряжения. — И сотню стрельцов охранять! И глаза с них не спускать!

Но едва я отдал этот приказ, как с холма, где стоял дозорный, раздался новый крик, и в лагерь на взмыленном коне влетел гонец.