Ожидание было пыткой. Войско замерло. Стрельцы молча проверяли оружие. Остатки конницы стояли в поводу, готовая вскочить в седло по первому слову. Дядя Олег хмуро вглядывался в даль, его рука не отрывалась от эфеса сабли. Даже Воротынский, казалось, утратил свою обычную невозмутимость, его взгляд то и дело устремлялся в ту сторону, куда ушел отряд Скопина.

Прошел час, потом другой. И вот, из-за холма вылетел одинокий всадник. Он гнал коня безжалостно, и взмыленная лошадь под ним едва не падала.

— Княже! — выкрикнул гонец, соскакивая на землю у моего шатра. — Князь Михаил Васильевич сказывает: село окружено! Мышь не проскочит!

Я вскочил на Черныша, который нетерпеливо бил копытом, чувствуя мое напряжение. Оглядел воевод, застывших рядом.

— Время пришло, — сказал я, и мой голос прозвучал глухо. — Князь Иван Михайлович! Начинай!

Воротынский коротко кивнул и, тяжело взбираясь в седло, поскакал к позициям стрельцов и пушкарей, что уже разворачивались.

Я поднял руку, готовый отдать приказ, который превратит этот рассвет в огненный ад для засевших в острожке казаков.

— Вперед!

По моему знаку ударили барабаны. Десятки барабанов! Их мерный, гулкий бой покатился по полям, отгоняя остатки утреннего тумана.

Войско двинулось. Это было зрелище, от которого у любого врага должна была похолодеть душа.

В центре шла пехота. Стрельцы, ступали неумолимо словно каток. Их красные кафтаны было прекрасно видно. Справа от них, могучей стальной лавиной, двигалась конница, сверкая железом шлемов.

А между конницей и стрельцами, ехали мы — воеводы. Я на своем Черныше, чувствуя, как конь нетерпеливо бьет копытом в такт барабанам. Справа от меня — хмурый, как грозовая туча, князь Воротынский. Чуть позади — дядя Олег и Елисей.

Мы шли прямо и гордо. Мы шли как государева кара, как закон, пришедший к разбойничьему гнезду.

Впереди чернел острожек на невысоком, но крутом холме у самого перевоза — уродливый, сколоченный наспех. Кривой частокол из разномастных бревен, наспех заваленные телегами прорехи, одна-единственная кривая дозорная вышка.

Я видел, как на их стенах заметались люди, раздались испуганные крики, кто-то пытался нацелить на нас пищаль. Они ожидали чего угодно — внезапного налета, ночной вылазки, — но не этой медленной, неотвратимой поступи войска под грохот барабанов.

Когда до острожка осталось расстояние пушечного выстрела, я поднял руку. Барабаны смолкли. И в наступившей звенящей тишине, нарушаемой лишь фырканьем коней, стало слышно то, чего я никак не ожидал.

Изнутри острожка донесся неровный, отчаянный гул. Это не был боевой клич. В этом шуме угадывались крики ярости, короткие, злые команды, лязг стали и предсмертные хрипы.