Я, как и советовал дядюшка, не стал сочинять небылиц. Просто молчал — и долгое это молчание, казалось, раскаляло воздух в кабинете. Вернись ко мне способность видеть цветки душ — наверняка бы запестрило в глазах от алого гнева, оранжевой обиды, лиловой ненависти.
— Не хочешь, значит, говорить? — Голос графини потерял недавнюю мягкость. — Из молчания твоего делаю я вывод, что ничуть не смогли мы тебя убедить, остаёшься ты верен старому пакостнику, и потому над нашим делом нависла большая угроза. Ты ведь прекрасно знаешь, за каким именно артефактом был послан, и если молчишь — значит раскрывать сие тебе строжайше запрещено. А нам потому надлежит именно это как можно скорее узнать. И мы узнаем. Не хотел по-хорошему, придётся по-плохому. Вспомни Писание: лучше одному человеку умереть, чем всему народу. Когда на одной чаше весов ты, а на другой — миллионы жизней человеческих, то сам понимаешь, что следует предпочесть. И не обольщайся: этот разговор наш — предварительный, настоящий же допрос будет позже. Для начала применим мы к тебе те же средства, коими и вы у себя в Тайной экспедиции не брезгуете. Не думай, что легко выдержишь — слаб Иной без магии.
— Виктория Евгеньевна! — вскричал из своего дальнего угла Костя. — Вы ли это? Нельзя же нам опускаться до низостей!
— В чрезвычайных обстоятельствах, Константин, действенны только чрезвычайные меры, — тяжело вздохнула графиня. — Взрослей, мальчик: такова жизнь. И учти: воздействия на тело — это ещё милость по отношению к Андрею Галактионовичу. Ибо хоть и предал он дело Света, но имеет ещё возможность покаяться. Однако времени и впрямь мало, и если раскалённое железо не даст результата — придётся применить заклятье «Тройной правдоруб». Всё выскажет, до последнего словечка… Но вот последствия для него плачевны, оттого и почти никогда не применяем мы сего заклятья. Ум разрушится, память разрушится, и вместо личности останется только дышащее тело. Кому как, а мне сдаётся, что это куда хуже, чем если по Сумраку развеять. Тяжело мне об этом говорить, а надо.
Она вновь уставилась мне в глаза — и казалось, что выскочили из них тончайшие иголки, пронзили мой череп, угнездились в мозгу. Сейчас же навалился страх — серый, тяжёлый, под которым едва-едва шевелишься.
— Посидишь пока под замком, поразмыслишь, — распорядилась она. — Если надумаешь добровольно сознаться, то никаких ужасов с тобою не случится. Забудем о произошедшем, и живи, как раньше жил. Но если вздумаешь упорствовать, не взыщи. Я для тебя сделала всё, что только могла. Уведите его!