И стоящие по бокам юноши ухватили меня за локти. Без ненужной жестокости, но и без намёка на жалость. В самом деле, какая жалость к предателю?
Подвал был как подвал — не похоже, что использовали его для содержания узников. А вот квашеную капусту здесь точно хранили, запах от бочек был вполне очевидный. Будь у меня возможность шевелиться, обязательно бы отведал. Но «хитон смирения» снимать с меня никто и не подумал.
Что остаётся делать Иному, которого лишили силы, сковали, которому предстоит вскоре знакомство с раскалённым железом, кнутом, иглами под ногти… интересно, как далеко пойдёт фантазия Светлых? И кто, собственно, всё сие исполнит? Ответ ясен: самим натура такое не позволит, значит, человеческими руками. А после человечку подчистят память, дабы не терзался муками воспалённой совести. Ну и не болтал. Понятно даже было, кого привлекут — бывших питомцев журавинской школы, человеческих помощников Иных, вроде благородного Саши Оладьева.
Так что же делать? Терзаться мыслями о грядущем? Утешаться тем, что не в человеческих силах выдержать сие воздействие? Но ведь я не человек. Всё равно Иной, хоть и заклинили мне все способности… и потому нельзя сдаваться. Сдашься — и тысячи тел закачаются в петлях. Значит, всё ещё хуже. Выдержу уж как-нибудь пытки… вряд ли они будут долгими, времени, по словам графини, у них мало. Выдержу пытки — но не выдержу «Тройного правдоруба», перестану мыслить, перестану быть. Думал ли я о таком конце? Ни рай, ни ад, в кои верил до посвящения. Но и не раствориться в глубинах Сумрака — а вот так, забыть себя, пускать слюни, гадить в штаны! В точности как Салтычиха в темнице Ивановского девичьего монастыря.
И всё равно — тысячи петель, никуда от них не деться.
И потому я уснул. В самом деле, что ещё оставалось? Прошлую ночь почти не спал, ворочаясь и размышляя над дядюшкиными откровениями, эту ночь провёл не менее живо… а натура-то всё равно требует своего.
Потяжелело в голове, затянулось всё хмурой серостью — ну точно в Сумраке, но не Сумрак то был, а всего лишь осенний лес, когда облетела уже почти вся листва и пружинит под ногами. Пахло грибами, еловой хвоей и горьковатым дымом — видать, недалеко жгли костёр. Шагов через двадцать вышел я на полянку, где и впрямь потрескивал небольшой костерок.
— Садись, ешь, пока не остыло! — протянула мне матушка миску, полную горячей похлёбки. — Тощий-то какой!
— Что, брат, боязно тебе? — спросил Алёшка, протягивая мне ломоть ноздреватого серого хлеба. — А ты не трусь, ты ж брат мой старший, ты их всех ушатаешь!