Был он не рыжим, а русым, как и я, и глаза такие же серые — ни малейшей зелени. Однако же звучание голоса ничуть не изменилось, а у ног его, свернувшись клубком, спал Ураган. Не такой, каков он сейчас — этот матёрый, размером с крупного волка пёс явно достиг зрелости.
— Лёша, — повернулась к нему матушка, — не учи брата чему не следует! Прежде всего, Андрюша, постарайся выжить! Это наиглавнейшее!
— Но и честь свою не уронить, — возразил батюшка. Был он, как и все они, в крестьянской одежде, весьма поистрепавшейся, левый сапог просил каши, но у пояса по-прежнему висела шпага. — Простой ли ты, Иной ли ты, оно без разницы, Андрюша. Левый ли, правый… какая у тебя масть, какая у тебя снасть — всё пустое. А вот благородство в луже утопить никак нельзя. Слышишь, Андрей!
— Слышите, Андрей Галактионович! — толкнули меня в бок, и всё пропало. Пасмурный лес, грибы, костёр, батюшка, матушка, нерождённый братишка мой Алёшка, преображённый Ураган — растаяли внутри головы моей, и остался только тёмный подвал да огонёк свечи. Судя по яркости — очень даже магической.
— Зачем разбудил? — хмуро спросил я Костю. — Такой сон испортил!
— Уходить вам нужно отсюда, Андрей Галактионович, — ответил парень ничуть не менее хмуро. — Погодите немножко, я сейчас.
На мгновенье он застыл, будто прислушиваясь к далёкому и грозному, а потом шумно выдохнул. И тут же растаял на мне «Хитон смирения», и тень моя вновь стала послушна.
— Сейчас портал открою прямиком в ваш дом, — сказал Костя. — Только там долго не сидите, скройтесь где-нибудь, а то ведь наши искать вас станут.
— Светлый, ты в своём уме? — печально вопросил я. — Или это такая затейливая шутка? А на самом деле на допрос поведёшь?
— Не могу я так. — Голос его был непривычно резким. — Не могу смириться с таким бесчестьем!
— Может, объяснишься? — Мне и впрямь стало интересно. — Ты всерьёз намерен устроить мне побег? Зачем? Какая тебе от того польза?
— Всё-таки у вас Тёмная душа, — криво усмехнулся Костя. — Всё на пользу меряете. А мне просто стыдно, что мы, Светлые, в палачей готовы превратиться. Низко это, недостойно дела Света! И хуже всего то, что Виктория Евгеньевна… Думаете, я только вас спасаю? Да в первую голову я её спасаю, её честь! Представьте, каково ей станет после того, как вас… Не может никакой Светлый жить с таким позором… а она уж всем Светлым Светлая! Развоплотится же, понимаете?
Он так разволновался, что в голосе нешуточно засквозили слёзы.
— А как же интересы дела? — не утерпел я. — Ведь я же источник ценнейших сведений, верно?