— А ты где был? — сменил я предмет разговора. — В смысле, когда всё это происходит, на записи? В конюшню пробрался, Круг Невнимания выставил?
— Вот ещё! — фыркнул парень. — Не хватало ноги топтать, семь вёрст только бешеной собаке не крюк. На расстоянии работаю. Заклятье «приближение», да ещё «сквозь-стенка», а сейчас «длинная рука» будет.
— Что он делает? — спросил я.
— Ну как чего? Со зверем милуется! Медведь-то прирученный, понимает, кто его хозяин, но чтобы не забывал того, следует частенько его вот так прикармливать да гладить. Князь своих медведей чуть не ежедневно обихаживал.
— И не боялся? По зримозаписи твоей цветка души не увидать…
— Маленько побаивался, — признал Алёшка. — Но ему ж и страх в удовольствие, он же такой… был… Кровопийца, да не трус. Тянуло его к опасности, по ауре очень заметно. Вы глядите, что сейчас будет.
Поначалу я не понял, на что следует обратить внимание. Ну, князь. Ну, медведь. Уплетающий сырую говядину медведь… довольный медведь… порыкивающий медведь… чем-то всё же недоволен.
Да и немудрено. Жирная тёмно-сизая муха вьётся перед его мордой, зудит пронзительно, и мало сказать вьётся — атакует. То в правый глаз летит стремительно, то в левый, а то садится на кончик носа. Как будто нет у неё другой заботы, кроме как зверю досадить.
Князь этой мухи то ли не замечал, то ли не придавал никакого значения. Обнимал шею зверя, шептал что-то ему в ухо… но медведю уже было не до князя. Он рыкнул, мотнул головой — не помогло. Муха отставать не желала.
Медведь взревел уже громче, махнул лапой — но с тем же успехом мог бы отгонять солнечный зайчик. Муха неотвязно домогалась его внимания. И добилась-таки своего — зверь осатанел от ярости. Попытался схватить настырную мелочь зубами — не удалось. Попробовал расплющить её когтистой лапой — и без толку.
Модест Яковлевич сообразил наконец, что со зверем что-то не так, и заговорил с ним ласково.
— Пустое, Мишаня, не обращай внимания… Уж мне ли не знать, как всякие ничтожества вокруг вьются…
И то были последние его слова. Перещёлкнуло, видать, в мозгу у рассвирепевшего медведя, и помстилось ему, будто добрый хозяин заодно со злобной мухой. Резкий удар — и голова князя трещит, сминается, точно упавший наземь арбуз. Хлещет кровь — тёмная, густая. Распалённый её запахом Мишаня рвёт когтями скорченное тело, и кричат истошно псари, тычут сквозь прутья дубиной… а потом глухо бухает выстрел.
— Слушай, убери, а! — попросил я. — Всё и без того понятно, не хочется кровищу эту досматривать.
— Становишься настоящим Светлым, — невесело засмеялся мальчишка, и тотчас конюшня исчезла, перед глазами у меня вновь был Алёшка на облучке, мотающиеся гривы коней, бегущие назад сугробы…